Чтение онлайн

15 октября примас, сопровождаемый едва ли не всеми представителями трёх провинций, делегировавших на сейм тех, кто был арестован, обратился к королю во время публичной аудиенции — с просьбой направить к князю Репнину депутацию, которая потребовала бы освобождения арестованных и соблюдения впредь иммунитета членов сейма.

Король назначил архиепископа Сираковского, воеводу Калиша Твардовского и старосту Самогитии Ходкевича, зятя гетмана Ржевуского.

Они вскоре возвратились с ответом Репнина, заявившего, что направив конфедерации декларацию, сообщающую о причинах арестов, он не собирается более отчитываться в этом ни перед кем, кроме императрицы. Репнин заявил, кроме того, что вспомогательные русские войска, запрошенные радомской конфедерацией, останутся в Польше до тех пор, пока не будут устранены причины, по которым они были туда введены, и что те, кто собирается противостоять конфедерации, или не выполнять данных ею обязательств, или выйти из этой конфедерации — будут рассматриваться как враги императрицы.

В интервале между отъездом депутации к князю Репнину и её возвращением, великий канцлер Замойский вручил королю большую печать вместе с письмом, где говорилось, что арест четверых вышеупомянутых депутатов приводит его к мысли о том, что он не сможет более достойным образом выполнять свои обязанности. Великий маршал Любомирский, заметив в руках Замойского бархатный мешочек с печатью, догадался о его намерениях и пытался отговорить его, но Замойский настоял на своём.

Впоследствии он рассказал, что канцлер Чарторыйский и маршал Любомирский говорили ему за несколько дней перед тем, что если дело дойдёт до ареста кого-либо из депутатов сейма, они тоже откажутся от своих постов.

Оба сохранили их до конца дней своих...

В последующие дни совместные собрания трёх провинций — Великой и Малой Польши, и Литвы, — предприняли ещё несколько демаршей с целью добиться освобождения заключённых. На заседаниях сейма звучали выступления по этому поводу детей, родственников и друзей арестованных — больше из приличия, чем с надеждой на успех. Потом, мало-помалу, страсти утихли, и все занялись тем, что должно было привести к исполнению желаний императрицы.

На заседании 19 октября Радзивилл сказал королю, что он надеется, что его величество вручит ставшую вакантной после отставки Замойского большую печать — епископу Перемышля Млодзиевскому, бывшему в то время вице-канцлером, а место вице-канцлера отдаст воеводе Ливонии Борщу. Исполнив это незамедлительно, король в немногих словах выразил сожаление в связи с уходом Замойского.

После этого примас Подоски поставил на обсуждение акт, ограничивавший деятельность сейма и утверждавший полномочия тех, кто должен был уточнять с князем Репниным — или, скорее, под его диктовку, — новые формы правления. Страх, внушаемый присутствием русских войск, способствовал тому, что лишь один депутат из Бельцка по имени Вишневский предложил, чтобы членам делегации было поручено лишь обсуждать вопросы, но не решать их. Ни один голос не поддержал его, закон прошёл, и деятельность сейма была ограничена на срок до 1 февраля 1768 года.

В течение этих трёх месяцев так называемая делегация была занята разработкой конституции, известной под названием «конституция 1768»; главными её составляющими были основные законы, преимущества, уделяемые диссидентам и гарантия России, долженствующая сделать эти преимущества необратимыми.

Начиная с 7 февраля заседания сейма возобновились, но долгое время были посвящены лишь разного рода приготовлениям... Лишь 27 февраля начали зачитывать труд «делегации», что и продолжалось до 5 марта, когда Радзивилл потребовал, чтобы сейм этот труд одобрил.

Слово «sgoda» (означающее одобрение) было произнесено, согласно обычая, трижды, но всего пятью или шестью голосами — остальные хранили горестное молчание.

Затем для проформы были заслушаны запросы депутатов, касавшиеся освобождения арестованных. Примас весьма неискренне потребовал того же от имени сената и сейма. Король ответил по совести, что он уже предпринял в этом отношении всё, что было в его власти — и на этом сейм, а вместе с ним и злополучная конфедерации завершились.

Произведя множество различных выплат всем, кто верно ему послужил, а также тем, в чьём расположении он был заинтересован, Репнин приказал причислить дополнительно миллион дукатов к доходам короля.

Узнав об этом, король поспешил выяснить у Репнина — для чего он сделал то, о чём его не просили? В ответ он услышал, что сделано это с целью утешить короля — после всех неприятностей, имевших место в Радоме и в Варшаве, которые он вынужден был перенести.

Ничто не может утешить его после того, как было узаконено liberum veto, ответил король. Он отлично понимает, что подобной щедростью хотят заставить общество поверить тому, что король добровольно содействовал всему происходившему на сейме. Он желает увеличения своих доходов тем меньше, что оно будет выглядеть в глазах широкой публики — и станет на самом деле — ещё одним лишним препятствием к увеличению численности армии республики.

Репнин весьма недвусмысленно разъяснил, что если король заупрямится и откажется от этого дара, его заставят пожалеть об этом всеми средствами, какими располагает русское влияние в Польше — для того, чтобы доставить королю огорчения; это может коснуться и собственной персоны короля, и князей Чарторыйских, и многих из тех, в ком король заинтересован.

Когда же Репнину было замечено, что его щедрые выплаты стольким людям и по стольким поводам намного превышают текущие доходы государства, Репнин ограничился тем, что заявил: выход, дескать, в том, чтобы искать источники дохода в новых налогах...

Могут спросить, как случилось, что Чарторыйские, неоднократно осыпаемые в течение 1767 года угрозами, особенно в публичной речи делегата конфедерации Пекинского, адресованной королю, претерпели в итоге так мало неприятностей? Отчасти это было связано с ещё сохранившимися остатками почтения к королю, отчасти — с ловкостью воеводы Руси, всегда использовавшего тайные связи, и, наконец, с приветливостью членов его семьи. К тому же и сын воеводы Руси, как депутат, и его брат, как министр, подписали, наряду со своими коллегами по «делегации», все постановления этого сейма.

Когда Репнин арестовал в октябре четверых депутатов, Европа была потрясена этим невероятным нарушением прав человека. Люди спрашивали себя: как оправдает этот поступок русский двор? Впоследствии стало известно, что Репнин рисковал вызвать немилость своей государыни, что в Петербурге содрогнулись, узнав об арестах, но, поскольку дело было сделано, императрица решила, что ей не следует публично осуждать действия посла. Она предпочла воспользоваться тем страхом, который внушало это злоупотребление её мощью, в то время как все дворы Европы оставляли её руки развязанными, ибо сами едва начали оправляться от ужасных последствий семилетней войны.