Чтение онлайн

Только на землях князя Чарторыйского, воеводы Руси, погибло от двадцати двух до двадцати трёх тысяч человек — без того, чтобы, год спустя, доходы магната существенно уменьшились; можно судить по этому об его богатстве.

Чума дала королю Пруссии дополнительный повод укрепить военные кордоны, всячески стеснявшие польскую торговлю; с их помощью пруссаки стали захватывать владения республики задолго до того, как присвоить их окончательно. Чума также облегчила королю Пруссии рекрутские наборы — он вербовал солдат в Польше чаще насильно, чем добровольно.

В то же время чума научила уму-разуму польских крестьян: когда в последующие годы зараза неоднократно приближалась к границам Польши, крестьяне, не дожидаясь правительственных приказов, баррикадировали свои деревни, предохраняя их от связей с внешним миром не хуже, чем это делала бы полиция.

Крестьянский бунт был повторением того, что однажды уже имело место столетие назад при правлении Яна-Казимира, и возник он по тем же причинам.

Польские магнаты, владевшие огромными поместьями в местах, называемых польской Украйной, сами жили там редко. Обычно они перепоручали свои имения притеснявшим крестьян управляющим, повсеместно называемым там комиссарами, и не контролировали их деятельность. Тем самым, эти люди, то и дело злоупотреблявшие оказанным им доверием, получали возможность удовлетворять самыми различными способами свою алчность и свою жестокость, что усиливало и увековечивало возникшую много лет назад — благодаря отличию церковных обрядов греческих от обрядов латинских — антипатию крестьян к своим господам, которым они противостояли в соотношении ста, и двухсот, и трёхсот против одного.

Ненависть крестьян к польскому имени возрастала и благодаря надувательству со стороны евреев — кабатчиков и арендаторов, обретавшихся на землях поляков; перечисление всех видов обманов евреями украинских крестьян потребовало бы многих страниц, их попросту невозможно здесь перечислить.

Источником этого бунта послужили также лживые идеи, заботливо распространяемые среди простого народа русскими попами, сектантами и бродягами, подвергнутыми изгнанию высшим духовенством своей страны. Эти дурные священнослужители, не имея более права жить дома, чаще всего пробирались на остров на Днепре, называемый Сечь, ставший столицей этой своего рода орды разбойников, прозванных гайдамаками, состоявшей исключительно из негодяев, бежавших из всех прилегающих областей, как русских, так и польских, а также из присоединявшихся к ним бандитов из весьма отдалённо расположенных наций.

Следы этого сборища разбойников можно найти в древнейших исторических трудах. От всех прочих подобных сборищ оно отличалось тем, что его члены не терпели среди себя женщин и, таким образом, их численность росла лишь по мере прибытия новых мерзавцев; в последнее время она достигала примерно сорока тысяч человек, занимавших, помимо Сечи, и другие острова на Днепре и даже кое-где берега этой реки.

Они существовали там в тем большей безопасности, что рядом находились знаменитые водопады, делавшие плавание по Днепру до самого моря возможным лишь в то время года, когда вода этой реки стоит исключительно высоко; в течение столетий это отвращало здесь и русских, и поляков от водного пути. Повсюду в Европе гайдамаки были известны под именем запорожцев — как раз потому, что они жили вблизи днепровских водопадов, называемых на местном наречии «порогами».

Гайдамаки почти ничего не сеяли, зерно и водку добывали грабежом, многочисленная скотина давала им молочные продукты. Многие из гайдамаков имели братьев и родственников в деревнях киевского и брацлавского воеводств; совершая почти каждый год набеги на эти провинции, гайдамаки сговаривались со своей роднёй и делились с нею частью своей добычи.

Но если обычно набеги совершались группами в тридцать, сорок и не более, чем в сто человек, то в этом году, под влиянием слухов о защите императрицей всех польских некатоликов, а также о поддержке, якобы обещанной русскими войсками, направленными с этой целью в Польшу, общее число участвовавших в набегах достигло нескольких тысяч.

Оно утраивалось и учетверялось за счёт крестьян, преимущественно крепостных, которым гайдамаки обещали свободу и землю, обрабатываемую этими людьми для своих господ — после того, как они этих господ убьют.

Восстание стоило жизни более, чем пятнадцати тысячам людей благородных и более, чем тридцати тысячам евреев — мужчинам, женщинам, детям, зарезанным в их собственных домах или в городках, где они пытались укрыться. Самая изощрённая жестокость царила там, дело доходило до того, что восставшие крестьяне вооружали детей маленькими пиками — чтобы они пронзали ими детей своих господ и евреев. Огромное число колодцев были завалены обезображенными трупами — в частности, в Умани, принадлежавшей киевскому воеводе Потоцкому...

Во время большого набега на Польшу, гайдамаки вторглись также в Балту, турецкий город, расположенный на берегу маленькой речки Кодыми, по которой проходила граница между Польшей и Турцией. Порта пожаловалась России, ибо рассматривала запорожцев, как её подданных. Россия, не считая их таковыми, не пожелала нести ответственность за их вторжение на турецкую территорию.

Тогда Порта опубликовала 5 декабря 1768 года манифест, объявлявший войну России. В манифесте заявлялось также, что Порта отказывается признавать Станислава-Августа королём Польши, хотя ранее, получив через польского посланника Александровича известие об избрании Станислава-Августа, она прислала с тем же Александровичем письменное признание Станислава-Августа королём.

Приготовления турок к войне закончились лишь через пять месяцев, что дало русским возможность своевременно подтянуть поближе свои войска, тем более, что немалая их часть и без того находилась непосредственно за Днестром, то есть, прямо на турецкой границе.

Едва только появился турецкий манифест, князь Репнин попытался привлечь короля Польши к совместным с Россией действиям, предложив ему собрать по возможности больше польских войск, соединить их с русскими, принять звание генералиссимуса русской армии — и лично выступить в поход против турок.

— Вы станете нашим главнокомандующим, — закончил князь свою речь, — я — вашим адъютантом, и Польша сможет принять участие в наших победах.

Эти обещания князя были подкреплены всеми аргументами, на которые оказалось способным его красноречие.

А вот каков был дословный ответ короля:

— Для того, чтобы на законном основании присоединить польскую армию к вашей, потребовалось бы, чтобы специально по этому вопросу созванный сейм принял соответствующее постановление. Без декрета сейма, согласно всем старинным законам (исполнение которых, вашими заботами, князь, гарантировал ваш двор), королю Польши не разрешается ни двигать армию в поход, ни заключать какой-либо военный союз.

— А если бы и удалось собрать сейм сейчас, когда почти вся нация, худо-бедно, взялась за оружие против вас именно за то, что произошло на последнем сейме, вы сами прекрасно знаете, чего там потребуют прежде, чем хотя бы выслушать ваши предложения...

— Что же касается титула генералиссимуса, то мне вспоминается случай с Карлом VII Баварским, которому Людовик XV уделил подобное звание, сделав его начальником над ста тысячами французов, находившихся тогда в Германии. Карл VII согласился, но вместо того, чтобы ему повиновались, он сам был вынужден околачиваться в приёмной маршала Бёлль-Иля и выносить всё его высокомерие. Карлу VII тоже были обещаны победы, а кончил он тем, что лишился всех своих прав и состояния, и умер от нищеты и горя во Франкфуртском трактире.