Чтение онлайн

Пришлось королю терпеливо сносить неизбежное зло, а его дядя радовался, наблюдая за тем, как много дополнительных забот доставляет это королю. Мадам Жоффрен под конец так хорошо распознала злорадство этого человека, что прощаясь с королём, сказала ему:

— Ваш дядя никогда не простит вам, что вы стали королём вместо него, и он даст вам почувствовать свою досаду повсюду, где только сможет, в большом и малом...

Пора, однако, перейти к вещам более значительным.

С того времени, как Репнин перенёс благоволение и покровительство России с Чарторыйских — на Потоцких и Радзивиллов, он не прекращал усилий, направленных на то, чтобы побудить короля не уступать во всём Чарторыйским. Ничто не свидетельствует об этом лучше, чем беседа, состоявшаяся между ним и королём 3 мая 1767 года.

Прежде чем передать её содержание, следует заметить, что несколько ранее, а именно 28 марта того же года, делегаты двух иноверческих объединений получили у короля публичную аудиенцию, назначенную после того, как Репнин предупредил короля, что отказ дать аудиенцию заставит Польшу испытать все последствия досады императрицы, и что, напротив, дав эту аудиенцию, король изберёт единственно возможный путь к тому, чтобы императрица согласилась смягчить применение злополучного закона Виельгорского, подтвердившего liberum veto.

Вот после этой аудиенции Репнин, встретившись с королём 3 мая на обеде у князя Любомирского, попросил разрешения поговорить с ним наедине, в отдельной комнате — что в доме маршала было сразу же замечено всеми, тем более, что князья Чарторыйские, отец и дядя жены Любомирского, тоже там в это время находились.

Начал Репнин следующим образом:

— Если бы Чарторыйские узнали о содержании нашей сегодняшней беседы, я не смог бы ничего более доверить вашему величеству всё то время, пока будут длиться дела, о которых пойдёт речь: рискуя тайной своего двора, я не мог бы ни о чём с вашим величеством предварительно сговориться — даже во имя блага страны. Поэтому я прошу вас, ваше величество, дать мне честное слово в том, что вы не поставите Чарторыйских в известность о моём сегодняшнем сообщении, и что если вам будет угодно обсудить этот вопрос с кем-нибудь ещё, вы возьмёте с того или с тех, с кем станете советоваться, слово ничего не передавать Чарторыйским. Если ваше величество откажется дать мне такое слово, я не менее настойчиво стану выполнять непреложные предначертания своего двора, с той лишь разницей, что, действуя без какого-либо согласования с вами, многие вещи, весьма существенные и для вашего величества, и для государства, будут рассматриваться и решаться заранее, безо всякого учёта интересов государства и, следовательно, вашего величества тоже, в то время, как если мы согласуем наши действия, вы будете иметь возможность выправить предварительно хотя бы то, что окажется ближе всего вашему сердцу.

Эти последние слова князя Репнина побудили короля дать, наконец, требуемое обещание соблюдать тайну. После чего он спросил посла, правда ли, что создаётся некая католическая конфедерация «недовольных» — словно радомской конфедерации недостаточно?

После нескольких попыток уйти от прямого ответа, Репнин признал справедливость этих сведений и, так как король стал отговаривать его от подобного предприятия, сказал:

— Я обещаю вашему величеству, что эта новая конфедерация не нанесёт никакого ущерба ни авторитету, ни интересам вашего величества, но нам она крайне необходима, чтобы проломить в первый раз лёд — в пользу диссидентов.

Король. — Любая, созданная при жизни короля конфедерация, главой которой он не является (тем более, конфедерация, составленная из «недовольных», как они себя называют), неизбежно становится, благодаря одному этому уже, вредной для короля. Откуда взялись эти так называемые недовольные и на что они жалуются?.. На меня?.. Я не давал им для этого никакого повода... На законы, принятые на четырёх сеймах, имевших место после смерти Августа III?.. Но в таком случае они жалуются на республику — и объявляют себя противниками государства и, тем самым, и моими тоже... Речь идёт только об иноверцах? Скажите мне сперва, как далеко вы собираетесь зайти? Следует условиться об этом ещё до сейма.

Репнин. — Я уверен, что в итоге придётся созывать конфедеративный сейм и поддерживать его военной силой. Таким образом, и сейму, и сеймикам должны предшествовать конфедерации — в этом роде.

Король. — Если конфедерация формируется ещё до сеймиков, каждый сеймик породит столько различных проектов и претензий, сколько существует округов, и возникнет бессвязное их скопление, столь же вредное для Польши, сколько бесполезное для вас — если судьба иноверцев действительно является единственной вашей целью.

Репнин. — Это бесспорно и является моей целью, но я понимаю, чего вы опасаетесь: прекращения деятельности комиссий по делам армии и казначейства, а также того, что я стану навязывать вам при распределении вакантных должностей мнение своего двора. Я не связывал себя пока перед моими сторонниками никакими обещаниями ни по одному из этих пунктов, да и вообще ни по какому поводу. Я вовсе не собираюсь ограничивать ваши права — я хочу договориться с вашим величеством, в том числе, и по всем политическим переменам, которые будут сочтены необходимыми. Но, чтобы я, со своей стороны, обрёл уверенность в моих сторонниках, необходимо, чтобы я разрешил им объединяться — иначе их недоверие, их ревность к Чарторыйским никогда не прекратятся. Они же подозревают меня в том, что я встречаюсь с Чарторыйскими тайно, по ночам, и они дрожат от страха, видя, что Чарторыйские вновь становятся хозяевами королевских милостей и трибуналов.

Король. — Но эти «недовольные» хотят ограничить мою власть, а вы, считающий себя их руководителем и называющий себя моим другом, полагаете, что вам удастся обуздать их и сдерживать их притязания?.. Создав из них единожды представительное собрание, за счёт чего сможете вы поощрять их впредь — если не за мой счёт или за счёт общественного блага?

Тут Репнин пробормотал что-то вроде того, что военных комиссаров и комиссаров, ведающих казной, следовало бы выбирать на сеймиках, а не на сеймах, оставив за королём окончательный выбор одного из четырёх кандидатов.

Король. — Тогда появится столько же комиссаров, сколько соберётся сеймиков, что приведёт, кстати, к огромным дополнительным расходам казны. Тот, кому его щедрость обеспечит на сеймике преимущественное влияние, назовёт там тех, кого он пожелает, и кто, прежде всего, поддержит его и увеличит его популярность. Личные качества избираемого и его познания никого интересовать не будут...

Репнин. — Все эти «недовольные» — у меня в руках, причём так основательно, что они будут вынуждены слепо мне повиноваться.

Король. — Если вы действительно господин положения — вы останетесь им и на сейме. Для чего же пускать в ход перед сеймом эту громоздкую машину, которая, придя в движение, может выйти из повиновения своему создателю?.. Не разумнее ли было бы нам спокойно договориться о том, что будет происходить на самом сейме — и только?

Репнин. — Тогда вы, ваше величество, напишите императрице — пусть она откажется от идеи создания этой новой конфедерации.

Король. — Охотно. Напишу.

Репнин. — Только я должен предостеречь вас. Во-первых, в этом случае вам придётся самому проводить на сейме в жизнь все требования императрицы. Во-вторых, если результаты работы сейма не будут соответствовать желаниям её величества, то, как бы добросовестно вы не действовали, императрица всегда найдёт к чему придраться — и сделается вашим непримиримым врагом. А требует императрица — полного равенства для инакомыслящих, исключения навсегда возможности принятия решений на сеймах большинством голосов и оформления специальным документом будущих форм правления в Польше.