Чтение онлайн

— А кто ответит мне за то, что предпримет против Польши Фридрих II, когда я окажусь вместе с вами по ту сторону Днестра?.. Не станет ли он (хоть он и числится покамест вашим союзником) первым, кто использует внутренние раздоры в Польше, чтобы поддержать тех, кто заявляет, что Станислав-Август ещё более заслуживает лишения его трона, чем заслуживал когда-то Август II за то, что отправился без предварительного одобрения сейма осаждать совместно с Петром I Ригу. Хотя Август как раз основывался на статье закона, обязывающего короля возвращать земли, утраченные ранее Польшей, а Ливония принадлежала к их числу...

Другого ответа князь Репнин от короля не дождался.

Король так и не сообщил ему главную причину своего отказа, которая заключалась в том, что он рассматривал необходимость для русской армии организовывать защиту от турок, как единственную надежду, ниспосланную Польше Провидением — на то, чтобы сбросить ярмо, недавно надетое на неё Россией.

Изложи король всё это, он дал бы Репнину, а особенно императрице право заявить, что он намеревается нарушить договор, подписанный самым законным образом, и одного этого было бы достаточно, чтобы Россия окончательно отказалась поддерживать короля и выдала его с головой и барской конфедерации, и так называемой саксонской партии, и даже королю Пруссии, не скрывавшему, что он упрекает себя за то, что содействовал в своё время избранию Станислава-Августа на польский трон.

Сумма доводов, приведённых королём в его ответе Репнину, и те доводы, о которых он умолчал, зиждились несомненно на искреннем патриотизме короля — и лишний раз его патриотизм доказывали. Подвергнувшись нападкам турок в свой адрес, король отбросил осмотрительность и рискнул вызвать самые малоприятные для себя последствия исключительно из желания дождаться освобождения своей родины.

События, произошедшие после этого критического момента, могли заставить усомниться в том, правильно ли поступил король и не был ли его отказ принять предложение Репнина важнейшей и непоправимой ошибкой. Ведь то была единственная в своём роде ситуация — Россия видела себя ещё в положении, когда она нуждалась в короле и могла быть ему благодарной. По сути, со стороны Польши война была бы справедливой, ибо турки, признав единожды её короля, отказывались теперь от своего слова. Двигаясь к границам, король мог бы, пожалуй, увлечь за собой некоторую часть нации, которая, находясь рядом с русской армией, могла бы проникнуться воинским духом, стать более добропорядочной и лучше управляемой...

Сами итоги войны, столь благоприятные для России, заставляли задуматься над тем, что такой исход мог бы дать и Польше некоторые преимущества (хотя бы коммерческие) за счёт турок, а также подвигнуть Россию согласиться на увеличение численности польской армии и совершенствование форм правления в стране. Вероятно также, что королю удалось бы, в этом случае, раньше добиться освобождения четверых арестованных членов сейма 1767 года — а так ему пришлось ещё четыре года ходатайствовать об этом.

Несколько времени спустя после того, как Репнин сделал королю это предложение, тот самый Апраксин, о котором говорилось выше, подошёл во главе русских войск так близко к каменецкой крепости, что её комендант генерал Витт счёл необходимым дать предупредительный выстрел из заряженной ядром пушки — давая понять, что крепость не потерпит столь близкого соседства иностранных войск.

Князь Репнин немедленно явился к королю с требованием передать каменецкую крепость русской армии как бы в аренду. Он всячески подчёркивал при этом, что крепость совершенно необходима русской армии, как опорный пункт и плацдарм, без которых невозможно было, по словам посла, гарантировать защиту Подолии.

Король ответил отказом на это требование, как несовместимое с его долгом перед родиной и его честью.

Выходя в тот раз от короля, Репнин произнёс:

— Король говорил со мной, как король, но это — в последний раз...

Вот тогда-то Репнин и согласился на предложения, которые ему давно делал примас Подоски. Суть их заключалась в том, чтобы лишить короля трона, заменив его саксонским принцем. Сам Репнин не стал писать по этому поводу в Петербург; он ограничился тем, что разрешил примасу сделать формальное предложение русскому двору — в письме, которое было вручено некоему Красинскому, кальвинисту, никак с епископом Красинским не связанному.

Вероятно, после получения этого письма, граф Панин, в то время первый министр России, понял, что императрица категорически не желает лишать Станислава-Августа трона, ибо, с одной стороны, князь Репнин тут же сделал несколько предложений воеводе Руси, свидетельствовавших, хоть может быть и не совсем отчётливо, о возможностях послаблений в том, что касалось гарантий — но ни в коем случае не диссидентов. С другой стороны, Панин сам стал зондировать, косвенным путём, не согласятся ли князья Чарторыйские пойти на искреннее примирение с тем же Репниным.

Они отказались наотрез, и так энергично настаивали на общенациональной ненависти к личности Репнина и заявляли о невозможности вновь внушить полякам доброе расположение к России, пока они видят одетым в мундир посла этой страны человека, поправшего людские права столь возмутительным образом, что императрица решилась, наконец, заменить Репнина князем Волконским [67] , известным уже в Польше в связи с выполнением им различных поручений в предшествовавшие годы, когда он был достаточно тесно с князьями Чарторыйскими связан.

Волконский прибыл в полной уверенности, что недовольство Чарторыйских Репниным сразу же уступит место их полной сердечности по отношению к нему самому, и что он без труда добьётся от князей, и с их помощью, всего, чего желала императрица.

Однако уже вскоре ему представился случай убедиться в ошибочности подобных предположений.

Через некоторое время после вручения им верительных грамот, турецкая армия перешла Днестр и начала с того, что сожгла городок Жванец и штук двадцать деревень вокруг.

Узнав об этом, Волконский явился к королю и обратился к нему с такими словами:

— Аннибал перед воротами!.. Турки только что опубликовали новый манифест от 21 июня 1769 года, в котором Польша обвиняется в нарушении карловицкого соглашения. Опираясь на ложные данные, сообщённые им, скорее всего, Красинским и Потоцким, турки утверждают в том же манифесте, что две трети нашей армии, начавшей осаду Хотина, состоит из поляков, в то время, как в действительности в её рядах находится, в лучшем случае, несколько запорожцев. Наконец, они заявляют, что не станут долее признавать вас королём, и приглашают поляков посадить на трон саксонского принца. Они захватывают владения республики — надобно их защищать. Я предлагаю вашему величеству создать конфедерацию, которая вооружила бы нацию, и идти всем вместе сражаться против турок.