Женщины
Шрифт:
– Вы только что облевали Питера Стюйвесанта, [11] – сказал Маршалл.
Я снова зашел в гримерную. Тэмми по-прежнему смотрелась в зеркало. Она рассматривала свое лицо и свое тело, но главным образом ее волновали волосы. Она собирала их на макушке, смотрела, как выглядит, а затем снова рассыпала.
Маршалл просунул голову в комнату.
– Пойдемте, они ждут!
– Тэмми не готова, – ответил я.
Потом она взгромоздила волосы на макушку и снова себя осмотрела. Потом их уронила. Потом встала вплотную к зеркалу и вгляделась в свои глаза.
11
Питер Стюйвесант (ок. 1600–1672) – служащий голландской Вест-Индской компании, назначенный в 1647 г. генеральным директором колонии Новые Нидерланды.
Маршалл постучался, затем вошел:
– Пойдемте, Чинаски!
– Давай, Тэмми, пошли.
– Ладно.
Я вышел с Тэмми под боком. Они захлопали. Старая хрень имени Чинаски работала. Тэмми спустилась в толпу, а я начал читать. Много пива в ведерке со льдом. Старые стихи и новые стихи. Я не мог промазать. Я держал святого Марка за распятие.
63
Мы вернулись в 1010-й. Мне уже вручили чек. Я сказал внизу, чтобы нас не беспокоили. Мы с Тэмми сидели и выпивали. Я прочел 5 или 6 стихов о любви к ней.
– Они знали, кто я такая, – сказала она. – Я иногда хихикала. Так неудобно было.
Ну еще б не знали. Она вся блестела от секса. Даже тараканам, мухам и муравьям хотелось ее выебать.
В дверь постучали. Внутрь проскользнули двое: поэт и его женщина. Поэт был Морсом Дженкинсом из Вермонта. Его женщину звали Сэйди Эверет. С собой он принес четыре бутылки пива.
Он был в сандалиях и старых рваных джинсах; в браслетах с бирюзой; с цепочкой вокруг горла; борода, длинные волосы; оранжевая кофта. Он все говорил и говорил. И расхаживал по комнате.
С писателями проблема. Если то, что писатель написал, издается и расходится во множестве экземпляров, писатель считает себя великим. Если то, что писатель написал, издается и продается средне, писатель считает себя великим. Если то, что писатель написал, издается и расходится очень слабо, писатель считает себя великим. Если то, что писатель написал, вообще не издается и у него нет денег, чтобы напечатать это самому, он считает себя истинно великим. Истина же в том, что величия крайне мало. Его почти не существует, оно невидимо. Но можете быть уверены – худшие писатели увереннее всех и меньше всех сомневаются в себе. Как бы там ни было, писателей следует избегать, но это почти невозможно. Они надеются на какое-то братство, какую-то общность. Это никак не помогает за пишущей машинкой, писание тут ни при чем.
– Я спарринговал с Клэем, прежде чем он стал Али, [12] – говорил Морс. Морс наносил удары по корпусу и финтил, танцевал. – Он был довольно неплох, но я его обработал.
Морс боксировал с тенью по всей комнате.
– Посмотрите на мои ноги! – говорил он. – У меня клевые ноги!
– У Хэнка ноги лучше, чем у вас, – сказала Тэмми.
Будучи известным своими ногами, я кивнул. Морс сел. Ткнул бутылкой пива в сторону Сэйди.
– Она работает медсестрой. Она меня содержит. Но я когда-нибудь своего добьюсь. Обо мне еще услышат!
12
Мохаммед Али (Кассиус Марселлюс Клэй, р. 1942) – американский боксер, сменил имя в 1975 г., вступив в организацию «Нация ислама».
Морсу на чтениях никогда бы не понадобился микрофон.
Он взглянул на меня:
– Чинаски, ты один из двух или трех лучших поэтов, из еще живых. Тебе все удается. У тебя крутая строка. Но я тоже тебя догоняю! Давай, я тебе почитаю свое барахло. Сэйди, подай мои стихи.
– Нет, – сказ ал я, – подожди! Я не хочу их слушать.
– Почему, чувак? Почему?
– Сегодня и так перебор поэзии, Морс. Мне хочется прилечь и забыть о ней.
– Ну ладно… Слушай, ты никогда не отвечаешь на мои письма.
– Я не сноб, Морс. Но мне приходит семьдесят пять писем в месяц. Отвечай я на все, я больше ничем бы не занимался.
– Спорим, женщинам ты отвечаешь!
– Смотря какая женщина…
– Ладно, чувак, я не сержусь. Мне по-прежнему твое нравится. Может, я никогда не стану знаменитым, но мне кажется, стану, и ты будешь рад, что со мной знаком. Давай, Сэйди, пошли…
Я проводил их до двери. Морс схватил меня за руку. Он не стал ее пожимать, и ни он, ни я толком друг на друга не взглянули.
– Ты хороший, старина, – сказал он.
– Спасибо, Морс… И они ушли.
64
Наутро Тэмми нашла у себя в сумочке рецепт.
– Мне надо его отоварить, – сказала она. – Посмотри.
Он весь уже измялся, а чернила расплылись.
– Что это с ним?
– Ну, ты же знаешь моего брата, он залип на колесах.
– Я знаю твоего брата. Он мне должен двадцать баксов.
– Ну вот, он хотел у меня его отобрать. Пытался меня задушить. Я засунула рецепт в рот и проглотила. Вернее, сделала вид, что проглотила. Он не поверил. Это было в тот раз, когда я тебе позвонила и попросил а приехать и вышибить из него дерьмо. Он свалил. А рецепт по-прежнему был у меня во рту. Я его еще не использовала. Но его можно отоварить тут. Стоит попробовать.
– Ладно.
Мы спустились в лифте на улицу. Жарища стояла за 100. Я едва шевелился. Тэмми зашагала, а я поплелся за ней – ее штивало с одного края тротуара на другой.
– Давай! – говорила она. – Не отставай.
Она чего-то наелась – похоже, транков. Как отмороженная. Подошла к газетному киоску и начала рассматривать журнал. Кажется, «Варьете». Она все стояла и стояла. А я стоял с нею рядом. Скучно и бессмысленно. Она просто таращилась на «Варьете».
– Слушай, сестренка, либо покупай эту срань, либо шевели поршнями! – То был человек из киоска.
Тэмми зашевелила поршнями.
– Боже мой, Нью-Йорк – кошмарное место! Я просто хотела посмотреть, напечатали что-нибудь про чтения или нет!
Тэмми двинулась дальше, виляя задом, ее штивало с одного края тротуара на другой. В Голливуде машины бы причаливали к бровке, черные исполняли бы увертюры, Тэмми били бы клинья, пели серенады, устраивали овации. Нью-Йорк не таков: он истаскан, изможден и презирает плоть.
Мы зашли в черный район. Они наблюдали, как мы проходим мимо: рыжая девчонка с длинными волосами, обдолбанная, и пожилой парень с сединой в бороде, устало идущий следом. Я косился на них – они сидели на своих приступках; хорошие лица. Они мне нравились. Мне они нравились больше, чем она.