Земля
Шрифт:
– Ты хоть кого-нибудь кроме себя любишь? – с нажимом спросил я и точно оказался в неподвижном центре карусели, начавшей медленное кружение вокруг меня. Завертелись мысли, чувства, какие-то гротескные петушиные головы. – Наверное, никого…
В лице, в глазах Алины произошло что-то.
– Вот тут ты неправ, – сказала она по-мужицки рассудительно. – Это я тебя не люблю… А ты почему-то перенёс на всех. Я ведь даже Никиту по-своему любила. А с тобой, – она вздохнула, развела руками, – как-то не получилось. Поэтому, может, даже лучше, что ты уедешь…
Что-то задрожало в голове, в сердце. Дыхание стало ватное, будто мягко подломились внутрь рёбра:
– Ну, давай, звони Никите, – голос предательски задребезжал. – Проси прощения, может, вернётся…
– А я уже звонила, – просто сказала Алина. – Но спасибо за совет.
Я силился понять, что же продолжает так назойливо дребезжать, ведь я сам молчу, как захлебнувшийся. А потом вдруг понял, что это звенит чайная ложечка на кафельном полу, а самого стола уже нет, потому что за секунду до того я так саданул по нему, что сшиб крышку и всё, что лежало на ней…
В уши ворвался истошный визг – верещала от испуга Алина, раздувая горло, как возмущённая кобра:
– Убирайся нахуй из моего дома! Нахуй, я сказала! – а мне, оглушённому горем, всё казалось – чайная ложка дребезжит.
– Вот и всё, вот и всё, вот и всё… – бормотал я, набивая сумку вещами.
Вот и всё.
Но отправился я не на вокзал, а прямиком на Сортировочную, благо ключ у меня имелся. Формальная причина, почему я задерживаюсь, придумалась на ходу. В квартирке оставались мои вещи: лопата “маша” да книжная парочка – энциклопедический словарь и учебник по философии. Кроме того, я считал, что прежними выплатами, в общем-то, заслужил ещё одну, последнюю ночёвку в Загорске.
В ревнивом угаре мне виделось, как Алина звонит Никите, хнычет, что любила всегда только его, а брат сопит в трубку и решает, прощать или нет. В моих горьких фантазиях он довольно быстро сдавался, угрюмо басил: “Проехали, я сам тоже бывал неправ”, – а дальше я даже представлять не хотел, потому что начинало корёжить.
Впрочем, если верить недавним словам Беленисова, брат отнюдь не загибался в холодном Подмосковье с разбитым сердцем (и часами), а, наоборот, торчал в Тунисе с бухгалтершей. Хорошо бы так, да только болезненное чутьё нашёптывало мне, что Беленисов просто выгораживал Никиту перед Мултановским и похоронным сообществом. Никита явно не развлекался в заморском отпуске, а находился где-то поблизости. Может, и не в самом Загорске, но всё равно неподалёку…
В квартирке было душно, как в старом сундуке. От одного взгляда на продавленный диванчик, журнальный столик с намертво прилипшей кофейной чашкой (когда я взялся за неё, хрустнуло под донышком, будто отломилось что-то костяное), старенький шкаф из фанеры, этажерку, пахнущую отсыревшей дачей, сердце свело судорогой. Я уже сто раз раскаялся, что припёрся сюда. Без Алины моё верное пристанище превратилось в “место былой боли”.
Когда-то спасённый мной осьминожек-алоэ тянул из кастрюльки зелёные щупальца, словно раскрывал прощальные объятия. Слёзы выступили на глазах, я начал шептать, что заберу его с собой, моего единственного друга в Загорске…
Украдкой глянул на своё отражение в тёмном, глянцевом, как палех, окне, и мне сделалось смешно: надо же, какой я, оказывается, сентиментальный, рыдаю над кустиком алоэ, а совсем недавно чуть не скормил ни в чём не повинного человека сторожевой псине.
Звонил мобильник. От мысли, что это Алина, по спине высыпало горячей испариной. На перемирие или извинения надеяться не приходилось, значит, она догадалась, где я, и собирается со скандалом меня выставить.
Но звонил пропажа-Капустин.
– Володя, – сказал он в своей обаятельно-чиновничьей манере. – Дико извиняюсь, был в самолёте, ответить никак не мог, сейчас уже на пути из Внуково в Загорск. Что-то срочное?
– Да, в общем-то, уже нет… – ответил я пресно.
А ведь ещё каких-то два часа тому назад он бы много чего услышал от меня. Сейчас не оставалось ни сил, ни эмоций. Какая нахрен разница, что подставил Гапон и выгнал из города Мултановский, если Алина звонила Никите, планируя предательский камбэк.
– Да я, собственно, собирался сказать, что больше у вас не работаю… В “Элизиуме”.
Капустин кашлянул:
– С этого момента поподробнее.
– Мне вроде как гарантировали, что вы никак не пересекаетесь с похоронным комбинатом… А вышло наоборот.
– Ага… – произнёс Капустин, как задумчивый гусь. – Ага… И чем всё закончилось?
– Работу свою я выполнил, клиента оставил за вами… Но открывшиеся обстоятельства вынуждают меня покинуть город…
Если бы не перманентная свинцовая тяжесть на сердце, мне было бы забавно, что я говорю словами какого-то замшелого романа.
– Я вас услышал, Володя, – тихо сказал Капустин. – Перезвоню… – и выключился.
Чтобы занять себя хоть чем-то, я достал с антресолей “машу”, тщательно, будто от этого что-то зависело, запаковал штык в прошлогоднюю газету и прихватил банковской резинкой. Словарь и учебник уложил на дно сразу потяжелевшей сумки – до того она была какая-то мерзко-невесомая, будто набитая целлофаном.
На этом сборы закончились, я написал смс матери, что завтра приеду на день погостить, а после уже поеду в Рыбнинск…
За креслом, прислонённый к стене, третий месяц пылился лже-Бёклин. Сколько я ни спрашивал, привезти ли картину на Ворошилова, Алина только отмахивалась: “Потом, не сейчас”, так что мне однажды даже сделалось обидно за брата и его позаброшенный подарок – Никита старался, так гордился им, радовался, а Алина даже не соизволила взглянуть на “Остров мёртвых”.
В этот вечер Бёклин показался мне ужасающе одиноким. Я вытащил его из упаковки, чтобы прощально полюбоваться на скалистый берег, кипарисы, лодку с прямой, как свеча, белой фигурой. Крошечная, словно обвалянная в трухе моль отделилась от лакового покрытия, полетела куда-то вверх и вбок. Я понимал, что нет в этом никакой мистики, моль просто поселилась на жирной изнанке холста, но приятнее было думать, что это такой “страж картины”, проекция Никитиной души, точнее, её двойник, потому что “оригинал” я вроде как сдуру прихлопнул в канун Нового года.