Шрифт:
Обшитая современным пластиком «проходная» вагоноремонтного завода, как и в прежние времена, пахла Советским союзом. Турникет-вертушка сменился металлоискательной рамкой в человеческий рост. Усатый дедушка, когда-то давно сидевший на посту охранника превратился в злющую тётку.
– Здравствуйте.
– Здрасте, – нахмурив брови, ответила охранница.
– Я почтальон. Мне нужно доставить телеграмму Арсеньеву Птицславу Тетрадисмертьевичу.
– Предъявите ваш временный пропуск, голубчик, – приближаясь к окошку, разделяющему реальный мир и шкиндейку охраны, сказала женщина в форме.
– У меня нет, – ответил я.
– Тогда не могу вас пустить на территорию.
– Не может быть такого, – ощетинился я.
– Ещё как может, – охранница отстаивала свою точку зрения.
– Смотрите, я – почтальон, это вот, всё вокруг, завод, где-то на заводе, работает Арсеньев Птицслав Тетрадисмертьевич, и у меня для него телеграмма. Я не могу её передать через вас или кого-то ещё. Она вручается в руки получателю. Понимаете?
Женщина задумалась.
– Умничать вздумал?
– Нет.
– Паспорт с собой? – спросила она.
– Да.
– Когда вы сюда шли, могли увидеть по левую руку рыжее здание. Там у нас приёмная комиссия и бухгалтерия. Там же, можете получить временный пропуск.
– Благодарю вас сердечно.
Миновав сто метров туда и обратно, плюс двадцать минут бюрократической халтуры, мне удалось пройти на территорию завода. Как найти этого Птицслава, представления я не имел. Взгляд зацепился за «курилку», расположенную чуть поодаль от проходной. Святая святых для работяг. Только вот на лавочках сидели, не слесаря в робах, а сбитые пупкастые господа в строгих тёмно-синих костюмах и с озерами на макушках. Я подошёл, чтобы поинтересоваться, кто бы мог помочь мне найти адресата телеграммы.
– Добрый день, – обратился я. – Не подскажите, как мне отыскать человека. – Из внутреннего кармана куртки, моя рука извлекала небольшое цветное фото с изображением седовласого старика.
– Здарова, – поприветствовал меня один из курящих людей и взял фотокарточку. – Да хуй его знает, кто это, – сказал он и плюнул себе под ноги жижей, похожей по оттенку, на раствор йода.
– Может, есть кто-нибудь, кто пройдётся со мной по территории, – поинтересовался я, забирая обратно фото.
– А ты какую вообще организацию представляешь? – спросил меня человек в синем костюме и с озерцом на макушке.
– Surma Panoram называется.
– Аааааа, я понял, извиняюсь. Ща всё сделаем, – буркнул мой собеседник. – Эй, Стёклав. Пади суда.
Проходивший мимо паренёк сначала уставился на нас, а потом поплёлся навстречу. Он был похож на гуманитария из педагогического университета, который, неизвестно каким ветром, оказался на производстве.
– Да, Бздихалыч Михалыч, – сказал подошедший гуманитарий по имени Стёклав.
– Покажи этому джентльмену наш прекрасный завод и помоги найти человечка. Как его там? – щёлкая пальцами, обратился ко мне, Бздихалыч Михалыч.
– Арсеньев Птицслав Тетрадисмертьевич, – сказал я, показываю гуманитарию изображение со стариком.
– Аааааа, это Птиц. Пойдём, я тебя провожу.
– И Стёклав…
– Да, Бздихалыч Михалыч.
– Я бы на твоём месте, с этим джентльменом вёл себя очень доброжелательно. Когда-нибудь, он вернётся, чтобы доставить послание и для тебя, – серьёзным тоном, сказал Бздихалыч Михалыч.
В ответ Стёклав не стал ничего говорить, только кивнул головой в знак понимания.
Мы в унисон зашагали в сторону цеха из красного кирпича. По всей территории из громкоговорителей доносился голос, читающий стихотворение.
«Я по снам по твоим не ходил
и в толпе не казался,
не мерещился в сквере, где лил
дождь, верней – начинался
дождь (я вытяну эту строку,
а другой не замечу),
это блазнилось мне, дураку,
что вот-вот тебя встречу,
это ты мне являлась во сне,
(и меня заполняло
тихой нежностью), волосы мне
на висках поправляла.
В эту осень мне даже стихи
Конец ознакомительного фрагмента.