Шрифт:
Т. узнал священника. Это был тот самый старый еврей с бородавкой на носу, с которым он говорил на улице в Коврове — только теперь он не особо походил на старого еврея, потому что на нём был не лапсердак, а чёрная ряса. Бородавка, как оказалось, тоже была фальшивой — она исчезла.
Подойдя к трупу Кнопфа, священник вынул из его руки золотой амулет, внимательно осмотрел его и спрятал во внутренний карман.
— Эта вещь должна храниться у обер-прокурора, — сказал он. — Ей не место в случайных руках.
— Вы люди Победоносцева?
Священник улыбнулся.
— Представляться не в наших правилах, — ответил он, — но вы вряд ли расскажете газетам о нашей встрече. Именно так.
— Как вас зовут?
— Отец Варсонофий к вашим услугам.
— Вы? — спросил Т. изумлённо. — Мне называли ваше имя. Это к вам, выходит, я шёл всё время?
— Выходит, так, — согласился Варсонофий, поигрывая револьвером.
— Кто же вы на самом деле?
Варсонофий широко улыбнулся.
— У вас была интересная версия ответа на этот вопрос, граф. Если помните, вы изложили её мне на улице в Коврове. И знаете, я почти вам поверил. Это стоило мне бессонной ночи. Ох, не дай вам Бог испытать подобное…
Один из чернецов склонился над трупом Кнопфа и, задевая его за пиджак свесившимся крестом, обыскал. Найдя кошелёк, он вытащил из него деньги и проворно спрятал под рясу. Остальные монахи принялись обшаривать других мертвецов — они действовали умело и осторожно, стараясь не испачкаться в крови.
— Что вы со мной сделаете? — спросил Т. — Убьёте?
— Как вам такое пришло в голову, — оскорбился Варсонофий. — Разве я на это способен? Вас убьёт Пересвет.
Он кивнул на одного из чернецов, здоровенного детину с бесцветными глазами и аккуратно остриженной бородкой.
Пересвет ухмыльнулся и снял с плеча маузеровскую винтовку. Наведя её на Т., он тщательно прицелился ему в голову, а потом вдруг отвёл ствол в сторону кирпичного барака.
На его полуразрушенной стене сидел крохотный рыжий котёнок. Посмотрев на людей, он жалобно мяукнул и пошёл прочь по заросшим мхом кирпичам, нервно подняв хвост — будто чувствуя, что эта встреча не сулит ему ничего хорошего.
Пересвет выстрелил, и котёнок мгновенно исчез из виду — с такой силой его отшвырнула пуля.
Чернецы захохотали. Варсонофий тоже осклабился.
— Пересвет надпиливает пули крестом, — сказал он. — Для очищения от скверны. Особенно хорошо для борьбы с плотью. Пуля не просто пробивает её, а вырывает изрядный кусок, так что за один выстрел можно побороть довольно большой объём.
— Что вам от меня нужно? — спросил Т.
— Как и всем лицам нашей профессии, — ответил Варсонофий, — только одно: ваша бессмертная душа!
Чернецы заржали, как упряжка вороных.
Т. поднял глаза в небо. Оно было низким и серым, но никакого величия или покоя в нём не читалось — по нему плыли невыразительные облака, близкие и холодные, напоминающие об осенних огородах, неурожае и скорбной вековой нищете. Желания продолжать борьбу не было («да и с кем, — подумал Т., — за что?»). В сердце осталась только огромная усталость.
«Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть!»
Слова Лермонтова, всегда звучавшие для Т. странным диссонансом, вдруг обрели смысл, распавшись на пары.
«Конечно. Покой — это сон. А свобода… Свобода в забвении! Забыть всё-всё, и даже саму мысль о забвении. Вот это и есть она…»
Пересвет, однако, не спешил стрелять.
Происходило что-то странное — чернецы словно готовились к представлению. Сначала они вынули из сумки с крестом два круглых шёлковых веера и прикрепили их к длинным ручкам, из-за чего вееры стали похожи на огромные мухобойки. На шёлке был начертан странный знак, похожий на витую букву «М», пересечённую дугой окружности. Подняв вееры, чернецы принялись плавно махать ими в сторону Т., как бы посылая на него некие влияния и волны: это, наверно, выглядело бы смешно, если бы не трупы вокруг.
Два других чернеца тем временем достали из той же сумки стеклянно зазвеневшую сеть, развернули её и двинулись на Т. Сеть была ветхая, тёмно-серого цвета; звенела она потому, что к её ячейкам были привязаны кристаллы кварца, красивые и очень острые на вид. Т. вспомнил, что уже видел такую сеть на корабле княгини Таракановой — рядом с мёртвыми монахами в трюме.
Чернецы избегали глядеть Т. в глаза — они смотрели себе под ноги и шли с таким видом, будто прочёсывают озеро в поисках рыбёшки.
Т. презрительно отвернулся от них и сунул руки в карманы.
Его расчёт был точным: если бы он просто полез в карман, Пересвет, скорее всего, выстрелил бы. Но после того, как он повернул к убийцам беззащитную спину, монах не увидел в этом движении угрозы.
— Граф! — позвал Варсонофий. — Чего это вы? Как говорят попы и фотографы, сейчас вылетит птичка, хе-хе! Не пропустите!
Не обращая внимания на кривляния Варсонофия, Т. охватил ладонью холодный конус бомбы и оглядел поле боя, словно силясь вспомнить что-то важное.
Кнопф лежал на спине и глядел открытыми глазами в вечереющее небо. Неподалёку темнел труп лошади с маслено блестящими дырами в животе. Два сыщика в тёмных от крови пиджаках лежали у побитых картечью кустов на краю дороги. Где-то вдалеке вновь страшно завыл слепой цыган.
Т. поднял лицо к небу. Прямо над ним в тучах был узкий просвет.
Т. большим пальцем раздавил капсюль и повернулся к чернецам. Глаза Пересвета сузились — он повёл стволом, но, прежде чем он нажал на курок, Т. подкинул бомбу над головой и всем корпусом завалился назад.
Выстрел и слившийся с ним взрыв раздались, когда он уже падал на землю. Он не увидел вспышки. Боли не было, просто в глазах померк свет. Ему показалось, что он падает в яму с источающим жар дном. Странным было то, что сначала она казалась неглубокой, но чем дольше он падал, тем ниже опускалось дно. Никакая пропасть не могла быть так глубока.
Затем навстречу ему подул ветер. Постепенно он делался всё сильнее, и скоро падение начало замедляться, пока не остановилось совсем.