Чтение онлайн

– Наша ошибка в том, что мы смотрим на смерть как на будущее событие. Большая часть смерти уже наступила! Ну, для вас всех несколько меньше половины. Увы, то время, что вы прожили, – в ее владении.

Он взял со стола шприц. Объективы телекамер выдвинулись, показывая крупным планом стол, дряблые старческие руки, едва-едва вздрагивающие пальцы.

Ведущая спросила почти жалобно:

– Но вы понимаете, что вы… что за вами могут пойти и еще… некоторые?

– Надеюсь, пойдут не только некоторые, – ответил дед. Он сильно устал, действие кофе уже проходило, розовый оттенок кожи начал сменяться бледностью. – Надеюсь, у многих хватит мужества… Эх, мне бы застрелиться, как делали русские офицеры в старину!.. Или харакири… Нет, я тоже изнежен сладостями цивилизации.

Он держал шприц левой рукой, правую вытянул по широкому подлокотнику. Старческие вены прятались под серой морщинистой кожей, похожей на спину высохшей ящерицы. Острое жало натянуло кожу. Та выгнулась комической ямкой, сопротивляясь, не поддаваясь вторжению постороннего предмета, словно чуяла, что это не просто царапина, что за этим простым уколом придет нечто ужасное, против чего кожа и назначена: бдить, охранять, не пускать чужое, а буде проникнет – уничтожать на месте, по мере надобности вызывая подкрепления из глубин организма. Но ЭТО, чувствовала кожа, ей не удержать…

Ведущая спросила дрогнувшим голосом:

– Как… Как вы можете на это решиться? Решиться на такое ?

– На самом деле в мире нет смерти, – ответил дед. Ведущая распахнула прекрасные подведенные глазки, теперь интервьюированный заговорит о сверкающей трубе, о неземном свете, о загробной жизни, но дед закончил совсем прозаически: – Мертвецы не просто вмешиваются в нашу жизнь или действуют с нами, как живые! Они ведут нас. Вы этого не знали?

Игла погрузилась до половины. Большой палец левой руки плавно нажал на поршень.

Дед смотрел на Крылова с любовью и нежностью. Крылов видел, как рука деда дрогнула, он пытался поднять ее, погладить внука по голове, но слабо шевельнулись только пальцы.

Крылов чувствовал, что слезами заполнена вся грудь, горькими и едкими слезами. Все печет, как будто в грудь засунули раскаленную наковальню, он вздрагивал, в глазах расплылось. В глазах деда появилось страдание, он страдает за него, понял Крылов, он и сейчас думает только о том, как уберечь его от бед и холодных ветров…

Слезы взломали запруду, из груди вырвался вопль, из глаз брызнули слезы. Он упал на колени, всматривался сквозь горячие потоки, бегущие из глаз, в бесконечно родное лицо деда. Веки деда дрогнули, глаза заволакивало пеленой. Он все еще смотрел в лицо внука, под руками Крылова тело быстро остывало, смертный холод сковал члены.

Затем дед словно бы понял, что у внука не хватит силы закрыть ему глаза. Тяжелые набрякшие веки дрогнули, медленно пошли вниз, словно тяжелый занавес, возвещая конец.

Грубые корявые рыдания вырывались из Крылова, будто прорывали его. Ему было больно, рот кривился, горячие слезы катились по щекам, обжигали как кислота. Ему хотелось умереть – все так страшно, гадко и несправедливо, почему люди умирают, почему деду не жить вечно, что за сволочность в мире!..

Над ним шелестели телекамеры, под опущенными веками часто вспыхивали короткие злые молнии.

Жизнь продолжалась, чужая и равнодушная.

Да, у него теперь освободилась еще одна комната. Вся двухкомнатная в его полном распоряжении. Не надо вскакивать ночью в страхе, что дед забыл закрыть вентиль газовой плиты, не перекрыл воду в ванной… Проклятый квартирный вопрос!.. Из-за него половина всех ссор с родителями. Но почему у него такая тоска и это ощущение, что он совершил неслыханную подлость?

Только ли потому, что он одной ногой все еще в прошлом веке? И наполовину все еще русский? Хуже того – русский интеллигент?

И в то же время он ощущал, что странным образом душа деда переселилась… или перелилась в корчмовцев.

Не в силах сидеть дома, без деда это как в могиле, вышел на улицу, пошел бесцельно, только бы со всех сторон шум, гвалт, толкотня, шум машин, выкрики, чтоб по дороге приставали хоть наперсточники, хоть гербалайфники, чем-то да заполнить горечь невосполнимой потери.

Возле лотков с мороженым все так же останавливаются дети и взрослые, люди покупают газеты, чипсы, хот-доги, останавливаются поговорить, и никому нет дела, что деда у него больше нет. И сколько бы он ни твердил себе, что рано или поздно деда все равно не стало бы, только успел бы пострадать, теряя память, прикованный к постели, мучаясь от старческих болей… все равно острое чувство вины не оставляло его. Что бы там ни говорили друг другу о своей скифскости, все равно он пока что оставался русским.

Задумавшись, почти вздрогнул от взрыва радостных криков. Гвалт и шум доносились со стороны проезжей части. Люди, оставляя лотки с мороженым, устремлялись к бордюру.

Прямо по проезжей части двигался крупный мужчина в белых в горошек брюках, обнаженный до пояса. Он был в старых растоптанных кроссовках, незашнурованных, а сами шнурки волочились по асфальту.

За этим демонстрантом двигалась веселая толпа молодежи. Крылов заметил и двух-трех угрюмых бабуль с самодельными плакатами в руках. Лицо человека показалось знакомым, он напряг память, с трудом всплыл обрывок какой-то телепередачи, где говорилось о стремительном падении рейтинга популярного певца Шмандеровского. В эстрадном мире падение бывает еще стремительнее, чем подъем, и в обзоре говорилось, что для Шмандеровского нужны экстраординарные меры, дабы… Дальше Крылов не слышал, палец уже привычно нажал на следующую кнопку, и так нажимал до тех пор, пока не замелькали кадры какого-то документального фильма о диких животных Африки. Похоже, этот Шмандеровский начал эти, экстраординарные…

На тротуаре метался еще кто-то в хорошем темном костюме, в таких посещают вечерние спектакли, хватал прохожих за руки, совал в руки листовки, убеждал, пытался чуть ли не силой столкнуть на проезжую часть в ряды митингующих.

Крылов вздрогнул, узнал Алексея.

Шмандеровский двигался медленно, широко расставив ноги, словно в заднице готовился прорваться огромный чирей, шнурки волочились, театрально выбеленные, толстые, заметные как на фоне серого асфальта, так и грязных растоптанных кроссовок.