Чтение онлайн

Ничего неожиданного в открытии не было и ничего странного и пугающего, говорили же ему двойник в зеркале и деревянный дьявол…

На самом деле таких понятий, как “двойник”, “зеркало”, в том, что осталось от мозга Колыванова, уже не существовало — смутные, никак не называемые образы. Но с дьяволом что-то было связано, что-то важное, что нельзя забыть, нельзя, невозможно, смертельно опасно… о-о-о-а-

Дьявол — Катя, Катя — дьявол… Он несся к дому длинными скачками, стелясь над землей, и повторял про себя последнее уцелевшее имя: Катя, Катя, Катя… Больше имен и слов не было, зато вставала зримая и яркая картина — Катя открывает калитку и заходит во двор, он смотрит на это снизу, из густой тени кустов, бросается вперед и…

Катя, Катя, Катя-я-я — имя удерживало оставшиеся крохи сознания на краю бездонной пропасти, готовой поглотить все: имя-соломинка, имя — тонкая нить, готовая вот-вот лопнуть.

Дверь, по счастью, оказалась распахнутой, сейчас он не справился бы с ручкой… Ворвался в дом, “Сайгу” искать не пришлось — обоняние тут же услужливо подсказало, где она брошена…

Клыки лязгнули по стволу, оставляя на прочнейшей оружейной стали глубокие вмятины. Колыванов запихал дуло глубже в и судорожно шарил передней лапой в районе скобы, пытаясь хоть как-то, хоть чем-нибудь, зацепить, нажать, дернуть спусковой крючок.

Последняя мысль у него была все та же: Катя, Катя, Ка…

Он не успел.

Крохотный островок сознания исчез — Миши Колыванова больше не было. Тело, мало похожее на человеческое, застыло, сомкнув челюсти на дробовике, и пролежало так больше часа.

Тварь зарычала и мотнула косматой башкой — гнусное, отвратно пахнущее железо вылетело из пасти и звякнуло об пол. Тварь освободилась от остатков тряпок, зачем-то опутывающих ее (ткань расползалась, как гнилая мешковина), — и выскользнула из этого чужого и опасного логова на улицу, в тихую ночную прохладу.

Движения ее были легки, даже грациозны, не похожи на неуклюжие прыжки Колыванова. Но завыла на полную луну она точно так же — хрипло и торжествующе. Нырнула в темноту, через несколько мгновений перемахнула ограду и исчезла — ничего не помнящая и освобожденная от всего. И голодная, очень голодная…

Лежащие неподалеку останки оборотня не привлекали — непонятно откуда взявшийся инстинкт гнал на поиски живого, трепещущего под клыками мяса…

Папа Бойчевский резко вдавил тормоз, разбудив все семейство: сын и дочка спали на заднем сиденье, жена клевала носом на переднем — возвращались со слегка затянувшегося семейного пикника на водопаде в Саблино.

— Что, что такое? — встревоженно закудахтала мадам Бойчевская, пытаясь повернуться к недовольно занывшим детям и не догадываясь расстегнуть мешающий ремень безопасности.

— Вроде собака… — протянул Бойчевский-папа. — Большая, не меньше ньюфа… Сама под колеса нырнула, похоже, зацепил чуть-чуть крылом…

Бойчевский, мягко говоря, слегка лукавил. Удар по корпусу машины был весьма чувствительный.

— Надо бы выйти, посмотреть… — добавил он неуверенно.

Не нравилась ему эта история. Хозяева сбитой на въезде в поселок собаки могли считать себя крутыми, очень даже крутыми, особенно в сравнении с ним, мирным коммерческим директором мирной обувной фабрики…

— Сиди уж, нечего тебе там смотреть, не театр… Езжай лучше быстрее, темень какая, двенадцатый час, дети толком не ужинали… — Мадам Бойчевская завелась надолго, и муж ее, на свое счастье, не стал настаивать.

…Тварь получила первый жизненный опыт — огнеглазое шумящее существо несъедобно, даже опасно, несмотря на то что сквозь вонь бензина и раскаленного металла пробиваются вполне аппетитные запахи. Платой за урок стала перебитая передняя лапа и три сломанных ребра. Но срасталось и регенерировало у вервольфов все почти мгновенно.

Всегда так, думал Бойчевский-папа под монотонное бухтенье супруги. Построишь домик на безлюдной, уютной окраине, не успеешь оглянуться — понаедут, понастроят, навезут зверообразных тварей, гуляющих по ночам без поводков и намордников… И начинается не жизнь, а черт знает что…

Как в воду глядел.

В летний солнечный полдень:

— Ленка, Ленка! Давай сюда скорее! Во прикол, а? Прямо как настоящая… Я такую у Славки Шеркунова видел, так та еще отпаднее была — волосатая, с ногтищами окровавленными…

— Фу-у-у, грязная… — Леночка смотрела на находку старшего брата с брезгливым любопытством, не решаясь притронуться.

— Выбросили, факт! — уверенно заявил Павлик с высоты своего восьмилетнего жизненного опыта. — Славка тоже все девчонок пугал на переменах, а потом взял и мамане своей подложил в холодильник… Выпорола и на помойку кинула — так и не нашел потом… Заначим, а?

Но Леночка уже бежала к машине.

— Мама, папа! Смотрите, что Павлик нашел!

Павлик припустил следом, пытаясь обогнать и первому похвастаться находкой.

Мама, раскладывающая на расстеленном покрывале провизию для пикника, и папа, накачивающий резиновую лодку, — обернулись! Не слишком-то заинтересованно — ну что там эти сорванцы могли раскопать в прибрежных кустах?

Но когда мама, зацепившись беглым взглядом за находку, сжатую в руке сына, вгляделась повнимательнее — ей стало дурно. Совсем как героине сентиментального романа: кровь отлила от лица, вообще от головы, обмякшие ноги с трудом удерживали тело, норовили подкоситься и уронить свою хозяйку на траву. Лоб покрылся холодной испариной, все звуки доносились откуда-то издалека, приглушенные и искаженные, — обращенных к ней слов мама не понимала…

Папа слабонервностью не страдал — его проняло чуть позже, когда он отправился осмотреть указанное сыном место находки… В коротком перерыве между желудочными конвульсиями папе пришла в голову совершенно несвоевременная мысль, что пикник безнадежно испорчен и любовно замаринованные шашлыки теперь пропадут — защитная реакция мозга, пытающегося хоть как-то и чем-то отгородиться от увиденного…

Тот же день, раннее утро.

Из автобуса Ботву все-таки высадили. Он долго игнорировал громогласные предложения толстой кондукторши всем вошедшим оплачивать проезд и потом, когда она добралась до задней площадки и обращалась уже лично к нему, пытался прикинуться совсем полным идиотом, не понимающим, чего от него хотят. Иногда такое срабатывало — отставали, понося проклятых бомжей, расплодившихся до полного неприличия и вконец потерявших совесть.