Пасть
Шрифт:
— Пожалуй, я не гожусь на роль принца-консорта, — покачал головой Граев.
— Граев, Граев… Солдафону, которого ты старательно изображаешь, не к лицу знать такие слова, как “принц-консорт”… И зачем ты вечно всем врешь, что окончил милицейскую школу? Ведь ты оканчивал юрфак?
— Из конспирации… — самым таинственным тоном ответил Граев.
– “…Воистину, вам не придумать себе лучшей маски, чем ваше собственное лицо! Кто может узнать вас?” — так говорил Заратустра.
— Заратустра? Хм… Где-то я слышал эту фамилию… Проходил по какому-то делу? — задумчиво протянул Граев, и Катя не сразу поняла, что это шутка. А потом засмеялась.
Смех был горький, смех сквозь слезы, многое лежало на душе тяжким камнем, чтобы смеяться по-настоящему, — но Граеву вдруг показалось, что из всего, сделанного им за два месяца, только этот смех имеет истинную цену…
Эпилог
Две недели Граев кружил вокруг Кати и “Ориона”, как овчарка-волкодав кружит вокруг отары — напряженная, готовая к броску за мелькнувшим вдали волчьим силуэтом.
Ничего не случилось. Генералы действительно остались без армии и Воронин был их последним солдатом, или они проглотили инсценировку с его самоубийством — было уже не так важно.
В любом случае потенциальные источники разглашения гасят сколь возможно быстро — выжидать дальше не имело никакого смысла. В сентябре Граев улетел в Швейцарию.
Лечение оказалось и дольше, и дороже, чем он рассчитывал, — слишком запущенный случай. Граев застрял в Лозанне надолго, до следующего года, и не знал, что в середине весны Катя продала через агентство дом в Александровской — со времени трагедии двухлетней давности она так там ни разу и не побывала.
Купившая дачу молодая пара ничего не знала о тех событиях.
Об остатках 57-го штамма не знал вообще никто.
— Ну вот, разобрался… Только и надо было вентиль наверху отвернуть… Попробуй, агент говорил — вода тут особая…
— Вкусная…
— Артезианская скважина, самая глубокая в поселке! Муж у тебя молодец, знает, что выбрать… Может, забросим все дела, установим в подвале линию по розливу в бутылки, да и заживем на свежем воздухе вольными помещиками? Целебная вода “Редкокузьминская” — помогает от кариеса, перхоти и ранней импотенции! Еще по стаканчику?
Телефон — старый, потрепанный жизнью, с замотанной изолентой трубкой — противно задребезжал. Граев снял трубку. Легко снял правой рукой.
— Граев. После паузы:
— Когда? И наконец:
— Ошибка исключена?
Звонил старик. Спокойно, чересчур спокойно, сообщил, что все началось снова. А одному ему уже не справиться. Врачи так прямо и сказали: третий приступ станет последним. Старик говорил о собственной смерти уверенно и равнодушно — наверное, много лет назад именно таким тоном он давал задания подчиненным — задания, неизбежной платой за выполнение которых была смерть.
Проклятие! Граев с тоской посмотрел на окно своей новой крохотной квартирки — за давно не мытым стеклом догорал ласковый майский вечер. Он только что переехал, даже не успел разобрать вещи. Впрочем, вещей осталось не так уж много — дороги жизнь и лечение в Швейцарии…
Хотелось отказаться, сославшись на важные и неотложные дела, но дел никаких. Он был один. Где искать Сашу, не знал; Катя куда-то уехала, после прилета из Лозанны Граев так до нее и не дозвонился. И он пообещал коротко:
— Завтра утром буду.
Повесил трубку, нашел в куче вещей и распаковал двустволку-бюксфлинт; сел и задумался о патронах. Где-то у него валялись пара серебрянных ложек и старый нэповский полтинник…
Выходя из дома, Граев подумал, что звонок старика по большому счету — подарок судьбы. Появилось дело. Как всегда — грязное и кровавое. Так других у него и не бывало. Швейцарская тоска, усилившаяся по приезде, ушла.
Он ошибался. Насчет подарка — ошибался. Подарок он еще не получил.
Утреннее солнце ударило в глаза, ослепило — он зажмурился. К подъезду подходила молодая женщина, судя по всему — на последнем месяце беременности.
Волосы как у Саши, но короче, машинально подумал Граев. И вдруг понял — она. “Зачем же ты подстриглась, натуральные блондинки такая редкость…” — хотел сказать он это и многое что другое и не сказал ничего, потому что в голове защелкал калькулятор, складывая и вычитая месяцы.
Ответ выходил однозначный…
Он хотел сказать, что любит ее, но вместо этого сказал другое:
— Я ухожу. Неотложное дело. На сколько — не знаю. Еда в холодильнике. Видео нет, телевизора нет, бара нет. Зато… — Он высоко подкинул ключи, играючи поймал их правой рукой и протянул Саше. — Если не дождешься — опусти в почтовый ящик. Желательно без свидетелей.
Но она все поняла.
— Я обязательно дождусь… — просто сказала Саша. — Ты возвращайся…
Я вернусь. Главное — чтобы было к кому возвращаться.
Потом пришла мысль, год назад не представимая:
Обязательно повенчаемся. В церкви.
А обручальные кольца сделаем из серебра; плевать, что не принято…
Редкие утренние прохожие удивлялись, чему так радостно улыбается этот рослый молодой человек, шагающий куда-то в комбинезоне и с охотничьим ружьем, хотя весенняя охота две недели как закончилась.