Чтение онлайн

Сколь же многого он не знал! Он никогда не слышал о политических распрях Востока и Запада. Он пришел сюда как подвижник, чтобы похоронить себя в миссии в этой стране, где не было истинной церкви. Он прожил день за днем двадцать семь лет в крохотной точке огромного города, и его низкая фигура в темных одеждах стала такой же частью этих улиц, как древний храм или мост. Дети, сколько он мог помнить, привыкли видеть его влачащимся в любую погоду со смешно оттопыренными карманами, полными орехов для них. Женщины, стиравшие белье у колодца, поднимали головы, когда он проходил мимо, и вздыхали, что уже час пополудни, а до вечера еще столько работы. Продавцы небрежно кивали из-за прилавков распахнутых на улицу лавчонок и добродушно принимали от него листовки и лики Богородицы.

А сейчас всё изменилось: он перестал быть Отцом Андреа, безвредным престарелым священником — он стал иностранцем.

Однажды мальчишка отказался взять у него горсть земляных орехов, которыми он хотел его угостить.

— Мама говорит, что они могут быть отравленными, — сказал мальчик, глядя на отца Андреа широко раскрытыми глазами.

— Отравленными? — переспросил Отец Андреа, очень удивясь и не понимая.

На следующий день он вернулся домой с карманами, такими же тяжелыми, как при выходе, и после этого больше не брал с собой земляных орехов. В другой раз, когда он проходил мимо колодца, женщина плюнула ему вслед. Продавцы холодно качали головами, когда он с улыбкой предлагал им листовки, и не брали. Он был совершенно ошеломлен.

Наконец, однажды ночью зашел к нему его помощник из местных, добрый старик с седой бородкой, честный и немного глуповатый, потому что так и не смог правильно выучить «Аве Мария». Андреа иногда думал заменить его кем— нибудь посмышленее, но так и не набрался решимости сказать старику, что тот не вполне справляется. Теперь старик говорил ему: «Отец мой, не выходи, пока не кончится это безумие».

— Какое безумие? — спросил Андреа.

— Разговоры об иностранцах и революции. Люди слушают этих молодых людей в длинных темных платьях, которые пришли с юга, а те говорят, что иностранцы убивают наш народ и похищают сердца людей для своих новых религий.

— Новых религий? — мягко спросил Отец Андреа. — В моей религии нет ничего нового. Я проповедую и учу здесь уже четверть века.

— Всё равно — вы иностранец, — извиняющимся тоном сказал старик.

— Да, — наконец произнес Андреа, — это меня удивляет.

Но на следующий день ему пришлось послушаться старика, потому что, как только он сделал шаг от ворот на улицу, брошенный в него большой камень попал прямо в грудь и разломил на ней надвое крест из слоновой кости, а, когда он в ошеломлении поднял руку, другой камень попал в нее и сильно поранил. Он побледнел, вернулся в домик миссии, запер за собой дверь и, пав на колени, рассматривал сломанный крест. Долго он не мог произнести ни слова, пока, наконец, уста не вспомнили старую молитву: «Прости их, Отче, ибо не ведают, что творят».

После этого он не покидал миссии. Несколько дней никто не приходил, и он с грустью запер дверь пустого класса. Казалось, что он очутился в центре бури. Из-за ограды опустелого дворика, где он со своим старым помощником хлопотал в огороде, доносились странные смятенные звуки улицы. Он запер ворота и открывал их лишь раз вечером, чтобы выпустить старика— помощника купить немного еды. Но однажды старик вернулся с пустой корзиной:

— Они не продают мне еды для тебя, — сказал он с жалостью. — Чтобы меня не убили, я должен сделать вид, что ухожу от тебя. Но каждую ночь я буду перебрасывать тебе еду через забор в западном углу огорода. И каждый вечер в должный час я буду повторять «Аве Мария». В остальном, да поможет тебе наш Бог.

После этого Отец Андреа остался совсем один. Он проводил много времени в обсерватории и теперь позволял себе предаваться размышлениям и воспоминаниям каждый вечер. Дни тянулись долгие и одинокие, и ему теперь не хватало даже прокаженных. Не от чего больше было отмывать руки: разве что от чистой огородной земли, которая приставала к ним. А шум снаружи всё нарастал и громоздился, пока ему не стало казаться, что он остался на островке среди ревущего моря, и что однажды волны настигнут его и здесь.

Он всё глубже уходил в раздумья и мечты об Италии и ее виноградниках, где он играл, когда был мальчиком. Он вдыхал запах горячего солнца на спелых гроздьях — ни с чем не сравнимый их аромат! Сидя ночь за ночью в старом кресле, он выстраивал свою жизнь с самого начала. Был май, и звезды сверкали на темно-лиловом небе. Но он более не притрагивался к тетрадям и перьям. Звезды стали ему безразличны, и продолжала дивить лишь их несказанная неземная краса. Благодарение Богу, звезды и небо были везде! Китайские небеса в мае были точно такими же, как летние небеса в Италии. И там, и здесь тяжелые золотые звезды свисали с темного неба. Однажды в такую ночь в Италии он высунулся из окна и вдруг обезумел от красоты звезд, и, как слепой, ринулся к дому Вителлии. Сердце колотилось, как большой барабан, сотрясая тело каждым биением, и кричало, что он должен признаться ей в любви. А когда он подошел к дому брата, брат открыл ему и ласково сказал: «Мы как раз собирались пойти спать, Андреа. Тебе нужно в чем-то сейчас помочь?»

За братом он различил в комнате тень Вителлии, ее бледное неясное лицо, как цветок в сумерках. Она подошла, легко коснулась пальцами руки мужа и склонила голову на плечо. У нее было всё, что должно быть в жизни. Страсть в нем утихла.

— Нет, спасибо, — выговорил он, — мне показалось — я подумал, что еще не так поздно, я думал просто зайти поболтать с вами.

— Когда-нибудь в другой раз, — строго сказал брат, а Вителлия крикнула ему: «Спокойной ночи, брат Андреа!»

Дверь закрылась. Он остался один.

Тогда он оставался в саду всю ночь, а к утру сказал себе, что посвятит себя бедным, потому что Вителлии он не нужен — он посвятит себя беднякам в дальней стране.

Да, он должен был сломить свою страсть, боль и юность неукротимой волей к страданию! Он никогда не избавится от страдания — покуда жив, никогда от него не избавится. Он спрашивал себя: знает ли об этом Вителлия среди звезд: ведь там всё должно быть известно. Он надеялся, что знает, и незачем будет рассказывать ей о своей боли. Она поймет, как никогда не смогла бы понять на земле, и тогда сразу начнется их новое небесное родство.

Он вздохнул и спустился в огород, а там, у западного конца, нашел узелок с холодным рисом и мясом, завернутым в лист лотоса, съел и прочел «Аве Мария», водя пальцами по сломанному кресту на груди.

Из-за стены с улицы доносился топот мерно марширующих ног, многих тысяч ног. Он послушал, задумался и со вздохом снова поднялся в обсерваторию и, глядя в ясные просторы неба, чуть вздремнул.

Утром он проснулся с предчувствием, будто вспугнутый шумом. Какое— то мгновение он не мог собраться с мыслями. Звезды блёкли в сером рассвете, и темная влажная крыша церкви блестела от росы. Снаружи доносился шум безумного смятения, стрельба и крики разрывали воздух. Он прислушался. Быстро прогремело несколько выстрелов подряд. Он сел, пытаясь понять, что случилось. Разве это разбудило его? Не было слышно марширующих ног, а небо на востоке светилось огромным пламенем: что-то горело — должно быть, богатые кварталы города, где улицы были увешаны алыми и желтыми флагами над лавками с зерном и шелками.