Шрифт:
Об Эдит Пиаф:
Никита Богословский
Жан Кокто
Лугами, вдоль зелени свежей,
Струится, бежит река.
Синее небо нежат
Белые облака.
Солнцу-повесе обняться любо
С яблонями в цвету
И над рекою
В сочные губы
Парижскую песенку поцеловать на лету.
Сердце, танцуй на балу удача,
В солнечном вальсе кружи мечту.
Струится любовь непоседой рекой...
Танцуй же, танцуй на балу удачи,
Сердце, крылатый союзник мой!
О ней писать почти невозможно. О ней написано все. В двух своих книгах, одну из которых вы сейчас прочтете, она с беспощадной откровенностью дополнила всех своих биографов. Впервые я увидел ее в кафе на втором этаже Эйфелевой башни - и не поверил своим глазам. Эта маленькая некрасивая женщина с беспредельно усталым лицом, с темными тенями под глазами, сутулящаяся, с трудом передвигающая ноги, кажущаяся значительно старше своих сорока шести лет - это Эдит Пиаф? Не может быть!
В тот же вечер она давала свой концерт. После ряда отличных эстрадных номеров под шквал аплодисментов на сцену медленно вышла та же пожилая некрасивая женщина. На сцене погас свет, осветился тюлевый занавес с силуэтом маленького оркестра. Короткое вступление - и Эдит начала петь...
За свою жизнь мне неоднократно приходилось видеть удивительные преображения актеров, выходящих па сцену. Мне доводилось слышать веселые анекдоты от Отелло, собирающегося через несколько минут задушить Дездемону, от превосходного Арбенина - накануне сцены отравления. Знаменитый Ленский перед сценой дуэли беззаботно беседовал на посторонние темы. И к их чести, надо сказать, что они, как правило, мгновенно воплощались в свои сценические характеры. Такое уж, видно, свойство настоящих артистов.
Но то, что я увидел,- было чудо. Эдит после первых же нот стала красавицей. Да-да, красавицей в полном физическом смысле этого слова. И не грим, не профессиональная техника, не жесткая актерская дисциплина были тому причиной. Просто - фея искусства, прикоснувшись к ней своей волшебной палочкой, осуществила у меня на глазах чудесное превращение из андерсеновской сказки.
И с каждой новой песней красавица менялась. Она была нежной и задумчивой, грозной и веселой, ироничной и трагичной. Уже не было вокруг зрительного зала, не было публики, начисто и мгновенно забылись предыдущие артисты.
Сама Франция с ее радостями и горестями, трагедиями и смехом пела правду о себе... Я до сих пор не знаю, какой все же был голос у Эдит - сопрано, меццо, контральто? Она одинаково свободно и выразительно пользовалась всеми регистрами. Но думаю, что к ней, более чем к кому бы то ни было из ее коллег, подошли бы крылатые слова нашего Утесова относительно "пения сердцем".
Мне никогда не приходилось видеть более идеального сочетания драматической актрисы и певицы в одном лице. Да-да, певицы в точном смысле этого слова - в ее репертуаре были баллады, исполнение которых под силу, пожалуй, только оперным певцам. Эдит не укладывалась в обычные определительные рамки жанра. Это было явление уникальное. Ее смерть - огромная потеря для французского искусства; многим ее соотечественникам трудно поверить, что рядом с ними уже нет "воробышка", - она была, как и ныне здравствующий Морис Шевалье, частью Франции, частью Парижа.
Нет смысла пересказывать ее биографию. Вы ее сейчас прочтете. Сложная, трудная, подчас нелепая жизнь этой женщины была неразрывно связана с ее творчеством. И песни Эдит не могли быть иными, чем ее жизнь, которую она сама себе выбрала и которая приносила радость миллионам людей.
Мы не знаем - какое место займет Эдит в истории французского искусства. Но каждый раз, когда в беседе с ее коллегами вспоминается Пиаф, - экспансивные, веселые французы сразу грустнеют и, чуть склонив голову, тихо произносят: "Великая Эдит". Что же, возможно, это так и есть!
НИКИТА БОГОСЛОВСКИЙ
Мне не нравится, как свободно обращается Стендаль со словом "гений". Он находит гениальными и женщину, которая садится в экипаж или умеет улыбаться, и игрока в карты, который позволяет выигрывать своему противнику. Короче говоря, он не дает этому слову парить в заоблачных высях. Тем самым я хочу сказать, что и эта женщина и этот игрок соединяют в себе на одну долю секунды те тайные силы, которые являются даром божьим и которые позволяют им достигнуть высшей степени совершенства.
Позвольте же и мне, пользуясь стилем Стендаля, заявить, что мадам Эдит Пиаф гениальна. Она неподражаема. Другой такой никогда не было и не будет. Подобно Иветт Гильбер или Ивонн Жорж, Рашель или Режан,- перед нами звезда, которая одиноко сгорает от внутреннего огня в ночном небе Франции. Ее-то и видят прижавшиеся друг к другу парочки, если они еще умеют любить, страдать и умирать.
Посмотрите на эту маленькую женщину, чьи руки подобны ящерицам. Взгляните на ее лоб Бонапарта, на ее глаза слепца, который обрел зрение. Как она будет петь? Как она при этом выразит свои мысли? Как вырвутся из ее узкой груди великие стенания ночи?! И вот она уже поет, или, точнее,- на манер апрельского соловья пробует исполнить свою любовную песнь. Слышали ли вы когда-нибудь, как трудится при этом соловей? Он старается. Он раздумывает. Он отшлифовывает. Он задыхается. Устремляется вперед, отступает. И внезапно, найдя то, что искал, начинает петь. И потрясает нас.
Несмотря на то, что Эдит Пиаф постоянно изучала и изучает себя и своего зрителя, она быстро нашла свою песню. И вот уже голос, низкий, грудной голос своими бархатными интонациями завораживает нас. Его теплые волны набегают, обволакивают, проникают в нас. Цель достигнута. Подобно соловью, невидимому глазом, Эдит Пиаф тоже становится невидимой. Только ее взгляд, ее бледные руки, воскового цвета лоб, на который направлены лучи света, и нарастающий, поднимающийся все выше голос, который постепенно заслоняет ее и, увеличиваясь, как ее тень на стене, смело заменяют нам эту маленькую застенчивую женщину. С этой минуты гениальность мадам Эдит Пиаф уже не вызывает сомнений, каждый может в этом убедиться. Она превосходит себя. Она превосходит свои песни, их музыку и слова. Она превосходит всех нас. Душа улицы проникает во все уголки города. И это уже не Эдит Пиаф поет, а идет дождь, свистит ветер или накидывает свое покрывало лунный свет.
"Уста тени". Это выражение было придумано применительно к ее чудодейственным устам.
ЖАН КОКТО
Член Французской Академии