Чтение онлайн

— И всё время этому плечу достаётся! Пусть бы хоть раз в левое…Так нет! Всё цепляет по правому! Рушан, помнишь, бой на школьных задворках? Царапнуло пониже… И тогда, и сейчас, кость не задело, хотя пробурило в сквозную…

Они сидели у костерка, в составе мишинской пятёрки. Сидели разгорячённые после боя, и каждый по своему снимал скопившийся стресс. Кто-то курил и молчал, кто-то просто молчал в попытке морально «разжаться» после пережитого. А кто-то видел выход в выплеске эмоций через разговор. Мишин уже не был сержантом. Он словно переключал тумблер. Щёлк. Сержант-командир, деспотичный военноначальник. Щёлк. И снова свой в доску, пацан. Как он ухитрялся так меняться? Вадиму было забавно это наблюдать. Сейчас Мишин смеялся и шутил над своим несчастным плечом, а Рушан тут как тут, перетягивал бинтом его сквозное ранение.

— Чё насупился, Зорька? — задорно обратился сержант к Вадиму. — Не молчи! Снимай напряг через язык! Так легче, чем в себе держать. Болтай… Или, на-а-а! Потяни…

Мишин поднёс к губам Зорина тлеющую сигарету. Вадим втянул и с непривычки зашёлся кашлем.

— Чё, совсем не курил? И даже не баловался?

Вадим мотнул головой, всё ещё кашляя.

— Вот ведь, Рушанчик! Есть ещё люди, в ваших сибирских селеньях… Не порченные водкой и табаком, — иронично заметил Мишин.

— А то! — Подначил игру Рушан. — Зёмка, небось, ещё, и с бабой пупком не тёрся. А?! Зёма?! Да, ладно, не бычься! Нормальная пацанская тема… А ты, Бравин? Кого нибудь на «гражданке» потягивал?

— Встречался с девушкой. — Серьёзно ответил Валька.

— Встреча-ался с девушкой! — Деланным голосом передразнил Рушан. — Удивляюсь я вам, молодёжь. Пришли на войну, а бабу ни разу не пробовали. А не дай, бог, убьют? Что вспоминать будете? На том свете?

— Как что?! — Ухватился Мишин. — Как с девушкой встречался!

Оба заржали как кони, разряжая обстановку, и Вадим сам поймал себя на том, что невольно ухмыляется. Скосил глазом на друга. Валька, не зажался в отличие от него. Улыбался во все тридцать два зуба.

— Без обид, пацаны. — Отсмеявшись, сказал Мишин. — Вы, вообще, молодцы, должен сказать. Не обделались. На ручник не встали… По первяне, да сперепугу. А Зорька, тот и вовсе всех выручил. Красиво пулемёт слил. Молоток! Держи пять! — Он крепко пожал руку Вадиму.

— Зёма! Краса-авец! — Тыкнул кулаком Рушан.

— А то, что орал на тебя в бою. — Продолжал Мишин. — Иначе нельзя. Будешь сержантом — поймёшь. На войне оно так. Любое промедление может стоить жизни.

— Да я, ничё. — Смущённо потупился Зорин.

Пошёл уже второй час, как отгремел бой. Первый в их жизни бой. Боевое крещение… И в этой размытой ситуации между жизнью и гибелью, на пике смешанного страха и осмысленной решимости… Они сдали сей экзамен, пусть не на отлично, но и не на позорный «неуд». Не было того ступора в минуты боя, который частенько овладевает необстрелянным новобранцем. Это когда страх перед неминучей смертью, на фоне свиста пуль и разрывов гранат, отнимает остатки воли, парализует двигательные рефлексы. Такой солдат непременно гибнет, и как рассказывал Мишин, помочь ему только может увесистый пинок в район копчика, или «доброе слово». Непечатное, но что самое удивительное, вставляющее мозги в нужные рельсы.

По своему четвёртому взводу, из живой силы они потеряли восемь человек. Раненных вышло девятнадцать. Из них с лёгкими ранениями — семеро, включая Мишина с его плечом. Остальным повезло меньше. Кто с осколком в животе, кто словил пулю, чуть ли не под сердце, но остался жив, а кто просто потерял много крови. Это часть раненых считалась тяжёлой и требовала срочной госпитализации. Вызов санитарной машины был сделан, но вопрос о том, как скоро она прибудет, считался некорректным. На войне скорая помощь не являлась скорой, и бойцы зачастую погибали, не дождавшись эвакуации из мест боевых действий. Ведь кроме них, на территории Грозного, был мобилен ряд таких же дивизий, где также требовался вывоз раненых солдат. А не дай бог, машину подорвут или обстреляют? Любой форс-мажорный вариант в военных условиях был вероятен на сто процентов, вероятность благополучного исхода считалась мизерной. И приравнивалась больше к удаче или везенью. По общему составу дивизии, если не брать по всем трём отделениям, из их полку выбыло с триста шестидесяти бойцов шестьдесят семь — в чистую, и быть может, порядка сорока единиц, имели возможность продолжать боевые действия, невзирая на ранения. Чичи потеряли гораздо больше. Сто семьдесят. Около семи десятка в спешном порядке отступили, бросая огневой рубеж. Раненых… А раненых чеченских повстанцев победители добивали. Добивали сразу же, при «зачистке» помещений, порой открыто и в упор. Война — это не слова по телевизору. Это бездушная математика жизней. Жизней победителей и побеждённых. Ум юных бойцов ещё сопротивлялся оправданной жестокости, и, конечно же, не обошлось без конфликта. Это произошло сразу же, как только закончили зачищать правый блок здания. В одном вытянутом помещении, уже «зачищенном» от сопротивления, скучковалась группа бойцов. Они стояли не так, как при перекурах и пересудах. Они сплотились вокруг чего-то, наблюдая перед собой какое-то зрелище. Вадим с Валькой протолкнулись туда, перешагивая через поваленные тела убитых.

Зрелище это определённо завораживало. На кусках осыпанной штукатурки и битых кирпичей, полулежал, опираясь на локти, тяжелораненый чеченец. Всё под ним было в крови, и кровь ещё продолжала хлестать из разорванных артерий. Правая нога его была оторвана, но не полностью, и держалась к нему никчемной культей на жилах и лоскутах кожи. Кровь толчками выходила оттуда. Глаза врага кричали болью, но ещё больше в них было ненависти. Обжигающей, лютой и беспомощной. С уст его слетали ругательства. Не русские. Но доходило до всех. А ещё он пытался ползком, причиняя себе боль, дотянуться до оружия, до валявшегося вблизи автомата. Все стояли, молча глядели, а когда он к автомату стал близок, один из бойцов, носком ноги отшвырнул оружие дальше. Крик гремучей злобы измождённым криком сорвался с языка чеченца.

— Собак-ки! Дети собак! Шакалы! Я вашу кровь пить буду… — Тут он снова перешёл на своё гортанное наречие, обессилено упёршись в локти.

Кто-то жёстко расталкивал сплочённую группу солдат, и Вадим чуть не потерял равновесие от толчка с боку.

— Что тут у вас?

Растолкавший их воин был из «старых». Ему хватило взгляда, чтобы понять. А через секунду, он прошил очередью чеченца.

— Херли вылупились, черти! — Выругался он. — Тут чё бесплатный аттракцион, что ли? Была команда выравнивать недобитков! Хули, непонятно?!

— В безоружного, жестоко… Вот так. В упор. — Кто-то сказал из бойцов.

— Че-го-о?!!! — Взбеленился «дед». — Жестоко?! Кто тут пёрнул?! Ты?! Или ты?!

Не найдя виновника фразы, он со злостью залепил в морду первому попавшемуся из солдат.

— Вы куда пришли, детки?! На войну или в кружок бальных танцев?! Вы ещё бляди, не видели жестокость! Они бы, окажись вы так… — «Дед» кивнул на затихшего «духа». — С вас ещё живых и тёплых отрезали бы головы, но ещё бы раньше, вырезали член и яйца. Гирляндой бы растянули ваши кишки. И это они любят делать на глазах у остальных пленных. Понятно?! Вот это, есть жестокость… А то, что я сделал, называется милосердие. Мило-сер-дие!!! Ясно вам, бляди!

«Старик» разошёлся не на шутку.

— И чтоб я, больше такого говна не слышал от вас!!! Вы ещё мамкиными пирожками какаете. Неженки. А я тут, давно с подпаленной кожей. И повидал не слабо…

— Чего тут, Колян, бушуешь? — Спросил подошедший Мишин.

— Да вон… Неженки. Стрелять в раненых — это жестоко… Понасылают, блядь, сюда белоручек!

— Ладно, Колян, разберёмся. — Сухо оборонил Мишин.

Потом позже, построив поредевший четвёртый взвод, он скажет, скажет спокойно, но веско: