Чтение онлайн

Как бы там ни было, венский двор, долгое время закрывавший глаза на то, что барские конфедераты раздобывали оружие и припасы в австрийских землях и даже разрешавший совету конфедерации едва ли не постоянно находиться в Венгрии, стал несомненно лишать конфедератов своего покровительства.

Он резко выразил своё недовольство актом, которым конфедераты признавали польский трон вакантным.

Он отказал в убежище Пулавскому после покушения на короля 3 ноября 1771 года, а также вынудил руководство конфедератов дезавуировать или, скорее, уничтожить акт, осуждавший короля на смерть.

Затем венский двор отобрал у конфедератов рекрутов, завербованных в австрийских землях, и кончил тем, что приказал конфедератам очистить австрийскую территорию — как преступникам...

Опуская очень и очень многие события этих лет, достаточно хорошо знакомые, замечу, что всё, творившееся в те годы в Польше и вокруг неё, — в том числе, и благодаря заботам извне — и не только сбои в работе политической машины, причиной коих явился сейм 1775 года, а результаты сказывались на деятельности Постоянного совета, созданного тогда же королём (не имевшим возможности помочь работе совета — по недостатку власти), но также и состояние скорбного томления, в котором после стольких тяжелейших переживаний пребывал король, — всё это, вместе взятое, так сильно подействовало на короля, что в октябре того же 1775 года он серьёзно заболел.

Жестокие головные боли в соединении с нервической горячкой заставляли его так страдать, что предполагаемая угроза его жизни пробудила расчёты людей честолюбивых и жадных.

Ещё со времён барской конфедерации король Пруссии соблазнял идеей сделаться королём Польши ландграфа земли Гессен; офицер гессенских войск по имени Шлиссен предпринял даже как-то, под благовидным предлогом, путешествие по Польше, желая позондировать почву...

И тогда, и много раз позднее можно было расслышать глухо звучавшие голоса, призывавшие на польский трон графа д’Артуа, брата Людовика XVI, хотя в глазах французского двора эта идея никогда не выглядела достаточно серьёзно...

Многие поляки, имевшие владения в Галиции, роняли походя несколько слов в пользу кандидатуры того или иного австрийского эрцгерцога...

Кое-кто полагал, что один из саксонских принцев мог бы занять место, принадлежавшее некогда их предкам...

Были и такие, что мечтали о принце Генрихе Прусском, хоть и знали, что король Пруссии — против...

Что же касается поляков, претендовавших на корону для самих себя, то в открытую об этом заявляли лишь двое. Давно мечтал о троне Август Сулковский. Маршал литовского двора Туровский уже предлагал себя Салдерну в ночь с 3 на 4 ноября 1771 года — теперь он сообщил о подобной же идее в Петербург, заверяя попутно в своей величайшей приверженности к России, но Потёмкин не предпринял в его пользу ничего, о чём стало бы известно.

Браницкий не заикался пока о королевской мантии для себя лично, ничего похожего и в помине не было, но именно в это время он сделал шаг к тому, чтобы приумножить своё могущество, попытавшись прибрать к рукам два полка лёгкой кавалерии, которые король содержал на свои средства. Браницкий командовал этими полками в дни схваток с барскими конфедератами — они более всего способствовали его военным успехам и репутации. Теперь он претендовал на то, что продолжает оставаться их начальником, и, опираясь лишь на свой авторитет, предполагал поставить во главе этих полков некоего Курдкановского, своего родственника, очень Браницкому преданного.

Как ни болен был король, он положил конец этим претензиям, доверив начальство над полками своему племяннику Станиславу Понятовскому, сыну своего старшего брата. Браницкий и его окружение поговаривали некоторое время о том, что с точки зрения юриспруденции, Браницкий может, дескать, подать жалобу на короля, но, убедившись вскоре в том, что общественное мнение не разделяет подобной позиции, дальше разговоров так и не пошли.

Болезнь короля длилась долго, врачи зашли в тупик... Но вот однажды, движимый своего рода инстинктом, король надумал пригласить к себе нескольких музыкантов и попросил их играть самые грустные мелодии, какие только придут им в голову. Их музыка вызвала кризис, король почувствовал, как его глаза наполняются слезами — и они текли потом почти час, хотя король сам не мог бы объяснить причины их появления.

Сразу же вслед за тем он ощутил огромное облегчение, голова перестала болеть — началось выздоровление. Болезнь короля, носившая неопределённый характер и тем сбивавшая с толку врачей, перешла в перемежающуюся лихорадку, продолжавшуюся ещё несколько недель, причём длительность её приступов постепенно сокращалась, пока король полностью не выздоровел. Это произошло в ноябре...

Во время болезни короля в Варшаву прибыл господин Дюран, возвращавшийся после завершения своей миссии в России. Король, хорошо знавший Дюрана в бытность его французским резидентом в Польше при Августе III, пожелал увидеть его — и Дюран весьма настойчиво подтвердил ему то, что сообщило ранее французское министерство: в интересах короля лично, как и в интересах всей Польши, поддерживать возможно более полное взаимопонимание с Россией.

Мы отметили уже, что посол Штакельберг был весьма склонен ко всему французскому. Он мечтал о сближении своего двора с версальским, но политические симпатии его государыни были так далеки от позиции Франции, что он не решался ни предпринимать в этом направлении каких-либо демаршей, ни делать публичных заявлений.

Он не был пруссофилом, но боялся задеть слишком хорошо известную любовь Панина к королю Пруссии. Он ясно видел в то же время, что, если его двор хочет удержать предпочтительное влияние России в Польше, ему необходимо продемонстрировать стремление и готовность защищать Польшу от захватов со стороны её соседей.

Он полагал, к тому же, весьма полезным для себя побывать при дворе, чтобы рассеять неблагоприятное впечатление о себе, которое мог, как он предполагал, создать там в последнее время Браницкий.

Все эти мотивы подталкивали Штакельберга на столь настойчивые просьбы об отпуске на несколько месяцев, что он, наконец, такой отпуск получил, и отправился в Петербург в январе 1776 года. Невзирая на всю его горячность и хитроумность его доводов, ему лишь с большим трудом удалось добиться от двора приказаний, исполнение которых и привело к тому, что произошло на сейме 1776 года.

Едва же Штакельберг успел покинуть Петербург, как Игнаций Потоцкий отважился представить туда формальный донос на него. Он обвинял Штакельберга в явно пристрастной поддержке короля, притягивавшего к Польше, как говорилось в доносе, многие умы, которые, не будь его влияния, примкнули бы к России. Игнаций Потоцкий уже получил от короля и звание нотариуса Литвы, и ордена, и разного рода преимущества, но он считал себя вправе вредить королю, ибо не стал ещё министром. Его донос содержал и различные рекомендации, позволявшие сделать вывод, что Штакельберг — не самый подходящий человек, способный отстаивать интересы России в Польше.