Чтение онлайн

Варшава, 4 ноября, С. — А. к.»

Копия письма императрицы королю от 19/30 ноября 1771.

«Государь, брат мой.

С самым глубоким сочувствием, которое только возможно, узнала я тягостную новость о попытке убийства, направленной против особы вашего величества. Будучи в первые минуты ошеломлена безмерной гнусностью подобного покушения, я ограничиваюсь пока тем, что свидетельствую вашему величеству искреннюю радость по поводу того, что Провидение спасло ваши дни столь неожиданным и чудесным образом.

Но я никак не могу удержаться от того, чтобы не попенять Вам и не рекомендовать самым настойчивым образом удвоить предосторожности и заботы о безопасности вашей особы. Вам необходимо гарантировать себя от последствий заговоров, могущих привести к столь жестоким злодеяниям, помня, что удар, отведённый в последнюю минуту, послужит лишь тому, чтобы ожесточить заговорщиков и ещё более вдохновить их.

Охрана вашей резиденции должна быть первейшей вашей заботой. Следует принять все меры к тому, чтобы вас охраняли с соблюдением существующих норм, достаточно бдительно, но и строго в то же время. Сегодня же я отдаю связанные с этим приказы и распоряжения моему послу и командующему моими войсками, и я обязываю их отнестись к этому самым внимательным образом.

С самой подлинной дружбой и т.д.

Петербург, 19/30 ноября. Екатерина».

Эти письма помещены здесь потому, что ответ императрицы, в котором ни слова не говорится о просьбе короля быть благосклонной к его нации, даёт возможность понять причину, позволившую, по всей вероятности, Салдерну так резко воспротивиться плану короля — опубликовать обращение к конфедератам из Бара с предложением возвратиться под знамёна короля и с обещанием простить решительно все направленные против короля распоряжения, как только что отданные, так и осуществлённые уже на практике.

Салдерн заявил, что подобного рода всепрощением король оскорбит императрицу, желающую самым наглядным и решительным образом отомстить конфедератам за покушение на короля, а они ускользнут от мести, если смогут по-прежнему располагать совершенно свободно и гарантированно и своими имениями, и должностями...

Столь категорическую оппозицию со стороны посла, доставившую королю немало дополнительных огорчений, можно отчасти объяснить, вероятно, и качествами характера самого Салдерна. Не исключено, что он был выведен из равновесия отказом Чарторыйских (даже после попытки убить короля) выступить публично против барской конфедерации.

Не исключено, однако, и то, что, зная уже о договорённости трёх держав расчленить Польшу, Салдерн полагал, что воссоединение конфедератов с королём могло породить дополнительные препятствия, весьма нежелательные для участников раздела при осуществлении их планов.

Дискуссия об амнистии послужила причиной целой дюжины визитов Салдерна королю. В ходе переговоров он так терзал каждый раз короля, по несколько часов подряд, что врачи и хирурги считали своей обязанностью несколько раз прерывать эти малоприятные встречи, захватывавшие время перевязок; да и возбуждённое состояние, в какое они приводили короля, отодвигало его выздоровление.

Когда с Салдерном завели разговор о необходимости созвать сенатский комитет, он заявил, что прикажет окружить замок русскими войсками, дабы помешать сенаторам войти туда.

Внимание посла обратили на то, что в соответствии с решением последнего сенатского комитета, собиравшегося ещё в эру Волконского, венский двор был предупреждён о направлении в Вену польской миссии, что Мария-Терезия тогда же проявила готовность эту миссию принять, и теперь ждёт её уже больше года, так что не послать миссию совсем означало бы оскорбить Марию-Терезию... Для того же, чтобы отправить миссию, необходимо выделить из казны необходимые средства, а по закону это может совершить только сенатский комитет. Так что его необходимо созвать хотя бы только по этой причине, ну, и чтобы, попутно, комитет выделил содержание Квиледкому, старосте Фрауштадта, утверждённого на последнем комитете для поездки в Берлин...

Но, по словам Салдерна, как раз решения последнего сенатского комитета и послужили причиной того, что в полученные им, как послом, инструкции был включён пункт, обязывавший его препятствовать любым совещаниям такого рода...

Тем не менее, приведённые выше доводы побудили Салдерна разрешить всё же, чтобы небольшая часть сенаторов и министров, — те, кто находился тогда в Варшаве, — собрались 23 декабря в комнате больного короля. При этом, посол лично убедился в том, что на этом собрании не было принято никакого другого решения, кроме выделения из казны денег для миссий в Берлин и в Вену, и что инструкция будущему представителю Польши в Вене была составлена из самых малозначительных пожеланий.

Словом забот у короля было предостаточно — и не только такого рода. Его доходы, систематически разворовываемые барскими конфедератами, так сильно сократились, что Карас, интендант королевского двора с момента избрания Станислава-Августа, был вынужден однажды явиться к королю с докладом о том, что у них не осталось наличных денег, а поставщики королевского стола, его конюшен, поставщики дров и т. д. — находятся на грани разорения и не имеют возможности поставлять впредь что-либо в долг...

И вот, пока король и Карас совещались, не зная, где изыскать ресурсы, совершенно неожиданно поступило сразу два предложения.

Один старый полковник пешей гвардии по имени Сотер, которого король уже много лет не видел по причине болезни старого вояки, принёс королю, со слезами на глазах, свои сбережения — тысячу дукатов.

А пани Быстра, супруга кастеляна Бжешчи, в тот же день принесла королю две тысячи дукатов, и не пожелала даже взять с него расписку. Цену её поддержки увеличивало ещё и то, что она только-только потеряла своего друга и благодетеля графа Флемминга, великого казначея Литвы, скончавшегося 10 ноября от апоплексического удара. Все считали, что смерть графа была вызвана страшно взволновавшими его грубыми выпадами в его адрес со стороны Салдерна, пригрозившего графу тем, что он станет обращаться с Флеммингом, как с врагом России — хотя посол прекрасно знал, что граф более сорока лет принадлежал к русской партий.

Ксаверий Браницкий, узнав о случившихся 3 ноября событиях, поспешил в Варшаву. Король сказал ему при встрече:

— Раз уж вы знали, что опасность миновала, вам, пожалуй, не следовало покидать отряд — вот увидите, ваше отсутствие послужит причиной какого-нибудь несчастья...

Так оно и случилось. Пока Браницкий терял время на то, чтобы переругиваться с Салдерном, Дюкло, французский офицер, вместе с поляком Васовичем завладели 1 февраля 1772 года краковским замком, войдя туда через старый сток, и Ле Шуази, офицер, посланный к барским конфедератам французским двором, вошёл в Краков 3 февраля.