Чтение онлайн

Анна Григорьевна крестила её и, сама не сознавая, что говорит, повторяла:

– Грешно, Ниночка… Терпеть надо… Грешно так…

Ниночка так ослабела, что не могла дойти до своей комнаты, осталась у бабушки. Анна Григорьевна испугалась, позвала утром старичка в больших очках.

Он покачал головой, прописал лекарство и сказал:

– Так совершенно невозможно: больная нуждается в покое.

Ниночка пролежала нисколько дней. Когда ей стало лучше, Анна Григорьевна спросила:

– Можно с тобой поговорить?

– Можно.

Анна Григорьевна села к ней на постель.

– Ты только не расстраивайся, а то я лучше не буду.

– Нет, ничего, – серьёзно сказала Ниночка.

Бабушка не плакала и пристальным, новым для Ниночки взглядом смотрела на нее.

– Я всё знаю, – сказала бабушка, – горе большое, верно, – только терпеть надо. Так верно Богу угодно. Ты будешь терпеть, Ниночка, до конца всё…

Ниночка молчала.

– Ты мне слово должна дать.

– Пока хватит сил, буду терпеть, – тихо, но твёрдо проговорила Ниночка.

Бабушка ушла в свою комнату и долго не возвращалась. А когда пришла, лицо её было спокойное и светлое. Морщинки разгладились. Она подошла к постели и сказала ласково:

– Ниночка, ты, может быть, встала бы?

– Не хочется, бабушка… да и незачем…

– Как незачем? жить-то надо же…

Ниночка улыбнулась.

– Ну, что же, попробую…

Она встала, перешла к окну, на кресло, посмотрела в сад.

– Бабушка, листья жёлтые!.. – удивилась Ниночка.

– Пора, сентябрь месяц.

– Да, правда, а я и не заметила…

Узенькие дорожки в саду были покрыты красными листьями тополя. Бледно-золотая рябина покачивалась по-осеннему, и на ней, как серебряные нити, блестела паутина.

– Я и не заметила, – задумчиво проговорила Ниночка.

Ребёнок должен был родиться в начале мая.

Бабушка ни за что не хотела отпускать Ниночку в больницу. Там не позволят день и ночь сидеть у постели: мало ли что может случиться.

Ниночка на всё соглашалась. На неё нашло какое-то тупое равнодушие. Всё ей было безразлично.

В самый последний день бабушка спросила её:

– Может быть, доктора позвать?

Ниночка даже удивилась:

– Доктора? Зачем это? – И поспешно прибавила: – Нет-нет, не надо…

Ночью бабушка услыхала за стеной слабый сдавленный крик. У Ниночки начались боли, но она терпела, пока сил хватило.

Анна Григорьевна вошла в комнату. Ниночка лежала, вытянувшись на постели, судорожно закинув назад голову. Под глазами легли тёмно-синие круги, напряжённо-застывшее лицо вытянулось, и сквозь стиснутые зубы вырывался странный, не похожий на голос Ниночки, равномерный крик.

Пришла акушерка, суетливая, с жилистыми веснушчатыми руками. Шумно начала переставлять всё в комнате по-своему.

Переложила Ниночку на другую кровать.

– За доктором не надо ли? – всё спрашивала её Анна Григорьевна.

Акушерка обиженно пожимала плечами и говорила:

– При чём тут доктор, не понимаю.

А крик становился всё громче, всё чаще и настойчивее. Промежутков почти не было. Только иногда, точно в забытьи, Ниночка прерывала его отрывистыми словами:

– Трудно мне… ой… не могу я… трудно мне…

Но скоро не стало и этих слов, начался беспрерывный, всё усиливающийся крик, даже не похожий на человеческий голос.

Рано утром ребёнок родился. Его унесли в бабушкину комнату. Ниночка лежала как мёртвая. Глаза ввалились. Нос заострился, худые прозрачные руки упали на простыню.

– Мальчик! – объявила акушерка.

– Позовите бабушку, – тихо сказала Ниночка.

Пришла Анна Григорьевна.

– Что ты, Ниночка?

– Принеси его ко мне… – одними губами выговорила она.

Бабушка поняла и робко спросила:

– Может быть, после?

– Принеси… – повторила Ниночка.

Анна Григорьевна ушла. Вернулась вместе с акушеркой. Но ребёнка несла сама: красненького, сморщенного, с длинными рыжеватыми волосами.

Ниночка взглянула на него. И вдруг, неожиданно для себя, приподнялась и, точно отталкивая кого-то руками, закричала:

– Унесите!.. Унесите его!..

Акушерка засмеялась:

– Все молодые мамаши так: боятся, что маленькому сделают больно.

Она проворно выхватила его из рук бабушки и унесла.

У ребёнка был большой рот, и Ниночке показалось, что губы у него синие, а ноздри вывернуты наружу. Лицо маленькое, сморщенное, но губы и ноздри мелькнули отчётливо, точно нарисованные.

Когда она пришла в себя и начала вспоминать лицо ребенка, она не могла дать себе отчёта: показалось ей сходство или было на самом деле. Успокаивала себя: конечно, показалось… Я так этого боялась, вот и почудилось… Разве у ребенка могут быть такие губы…

Бабушка стояла растерянная, испуганная. Ниночка заметила это и, не глядя на неё, сказала:

– Мне показалось… Теперь прошло… Я больше не буду так…

– Может быть, кормилицу лучше?

– Нет, я сама.

– Подумай, Ниночка.

– Сама.

Акушерка вернулась, услыхала, о чём говорят, и вмешалась:

– Лучше всего самой кормить. Я не понимаю, что за охота возиться с кормилицей? И расход, и неудобства. Ребёнок слабенький, мало ли что может случиться: а потом обвиняют медицину…