Чтение онлайн

– А то, что теперь Ориунга не может не прийти.

– Вы так считаете? – сказала Патриция.

Голос ее прозвучал так же невинно, но она подмигнула обоими глазами, почти одновременно.

И Ориунга пришел.

Едва успели мы вместе с Кингом расположиться под деревом с длинными ветвями – Кинг теперь обращался со мной, как со старым другом, – как моранотделился от зарослей, где он, очевидно, уже давно поджидал нас, и направился к нам. На нем не было ничего, кроме куска серой ткани, наброшенной на плечо, который на каждом шагу обнажал все его тело.

Лев-исполин глухо зарычал. Его желтые глаза пристально и враждебно смотрели на Ориунгу. Он не испытывал симпатии к этому незнакомому красноволосому негру, который приближался спесивой походкой, вызывающе глядя ему в глаза.

Кинг повернул голову к Патриции, спрашивая у нее совета.

– Сиди, – сказала ему девочка.

Кинг продолжал рычать, но с места не сдвинулся.

Ориунга вошел в тень ветвей, пройдя так близко мимо льва, что даже коснулся его морды полой своей развевающейся ткани, и прислонился к стволу дерева.

Патриция встала, а вместе с ней и Кинг. Но поскольку девочка держала руку на его мощном затылке, лев позволил медленно подвести себя к морану.Патриция и Кинг остановились в трех шагах от него.

Он смотрел на них, совершенно неподвижный, гордо вздымая голову под каской из волос и глины на прямой шее. Кинг открыл пасть. Блеснули клыки. Одна из его передних лап с выпущенными когтями рыла землю. Ориунга пренебрежительно улыбнулся.

Тогда Патриция, подобно тому, как она проделала это со мной, стала натравливать льва на морана,а потом удерживать его, и так несколько раз. Однако сегодня лев рычал и рвался вперед не только ради того, чтобы удовлетворить каприз девочки. Сегодня он делал это и ради себя тоже. Он ненавидел Ориунгу со всей силой своего инстинкта. Можно было подумать, что в человеке, прислонившемся к дереву, он чуял все его племя, всегда воевавшее с его собственным племенем. И Патриции пришлось использовать все свое влияние на Кинга, чтобы побороть его ярость.

На протяжении всех этих повторявшихся, приостанавливаемых и возобновляемых наскоков, когда пасть Кинга оказывалась всего в дюйме от ничем не защищенного горла и когда моранощущал жар львиного дыхания, ни один мускул не дрогнул на черном, атлетически сложенном теле юноши, ни одна черточка не пошевелилась на его высокомерном лице.

То ли Ориунга был уверен, что белая девочка обязательно защитит его? То ли дело тут было в храбрости, которую питала безумная гордость? Или в гордости, которую питала безграничная храбрость? Или же, наконец, на самом деле храбрость и гордость Ориунги черпали свои силы в не-рассуждающей смутной и всемогущей верности мифам племени, бесчисленным и не имеющим возраста теням всех морановнарода масаи, оказывавшихся то жертвами, то убийцами львов?

Я не мог оторвать глаз от Ориунги, и мне вдруг стало страшно. Страшно не за него. После того, как я увидел проявления власти Патриции, у меня было ощущение, что в мире диких зверей для нее не было ничего невозможного, ничего недозволенного. Однако теперь я видел, что ей для ее игр уже было мало зверей. Девочка испытывала потребность вовлекать в них людей, чтобы распространить свою власть и на другой мир тоже, чтобы пользоваться своей властью одновременно в двух мирах, заказанных друг для друга.

Вдруг Ориунга поднял правую руку и что-то сказал резким тоном.

– Он хочет уйти, – сказала Патриция, – потому что не хочет быть игрушкой, даже для льва.

Ориунга прошел перед раздраженным, рычащим Кингом, которого Патриция изо всех сил удерживала за гриву, и удалился своей беспечной, парящей походкой. Дойдя до того места, где тень от длинных ветвей обрывалась, он обернулся и сказал что-то еще.

– В следующий раз его копье будет при нем, – сказала Патриция.

Моран уж давно исчез в бруссе, а лев-исполин все еще дрожал от ярости. Патриция прижалась к его груди, между его лап. И только тогда он успокоился.

В тот же день, после обеда, в мою хижину неожиданно заглянула Сибилла. Она говорила мне, что собирается зайти ко мне, чтобы побеседовать наедине. Однако я предполагал, что она предупредит меня о своем визите заранее. При этом меня удивило даже не столько это пренебрежение условностями, сколько само поведение молодой женщины. Она держалась просто, спокойно и не надела на этот раз своих ужасных черных очков.

Я извинился, что не могу предложить ей сразу же чаю. Я пил его только по утрам, да и то из термоса.

– Но я сейчас позову боя или Бого, – сказал я Сибилле.

Она прервала меня с милой улыбкой:

– Вы ведь предпочитаете в это время виски? Ну а я, если честно, то джин с капелькой лимонного сока.

У меня пока еще сохранялся солидный запас крепких напитков и ингредиентов для коктейлей. Я принес их на стоящий на веранде столик и наполнил стаканы.

– Я все вспоминаю, – сказала Сибилла, – какое тяжкое испытание я устроила вам в первый ваш вечер здесь – хотелось показать вам наше серебро и нашу посуду.

Она улыбнулась немного иронично и одновременно немного грустно и добавила:

– Бывают моменты, когда человек готов уцепиться хоть за что-то.

Я не осмеливался больше смотреть Сибилле в лицо. Я боялся нечаянно показать ей, как трудно мне поверить в естественность ее поведения и в трезвость ее суждений.

Она отпила глоток своей смеси и продолжала:

– Это и в самом деле очень вкусно… Даже слишком… Слишком все просто… Достаточно посмотреть на некоторых жен колонистов или даже на тех, кто живет в Найроби. А у меня уже нервы совсем никуда не годятся.

Она на мгновение остановила на мне взгляд своих ставших такими прекрасными глаз и сказала просто и как-то особенно эмоционально:

– Вы принесли нам всем очень много добра. Вы только посмотрите на Джона, посмотрите на малышку… Да вы видите даже по мне…

Откровенность Сибиллы оказалась заразительной.

– Вы действительно думаете, что это моя личная заслуга? – спросил я ее. – У вас просто была потребность поговорить с кем-то, кто не был вовлечен в ваши семейные проблемы.