Феодал
Шрифт:
Теперь Фома прослушал целую лекцию и понял, в чем секрет успеха Бао. Китайцу не было нужды выдумывать специальную идеологию. На Плоскости идеально работало то, что придумал другой китаец два с половиной тысячелетия назад – стройная система подчинения и отеческой опеки, проверенная временем, освященная традицией. Ни Фома, ни Шредер, ни Магнуссон, ни король на Западе не смогли предложить хуторянам ничего подобного. Бао смог. На небольшом участке нечеловеческого мира торжествовал человеческий закон. И если уж сыновья непочтительность – одно из Десяти Зол по этому закону, то как назвать отцеубийство?
Нет прощения.
Но нет и чересчур изуверских казней. Возмездие не должно ожесточать нравы. Пуля в затылок – и в черный провал.
Не появись Фома, роль палача пришлось бы исполнять кому-нибудь из местных, по жребию. С точки зрения Бао, сосед появился очень своевременно.
Фома сумел выговорить лишь одно: Оксана должна остаться в неведении.
Изругать себя было проще простого, но ни к чему не вело. Попробуй-ка откажись, попробуй прорвись угрозами или силой дальше на восток, когда связан по рукам и ногам глупой девчонкой! Вот навязалась!..
Лишь одна узкая светлая полоска мерцала во тьме кромешной: Автандил был жив. Бао дал подробный отчет. После единственного визита в обменник бывший лучший хуторянин Фомы явно пошел на поправку и прижился в одном из дальних оазисов. Бао даже поблагодарил за ценного работника. Лучше бы утопил в сортире свою благодарность, но не делал из феодала палача!
До ближайшего черного провала было рукой подать – сотни две шагов от границы оазиса. Прочитав приговор, Бао остался на границе, следил за казнью издали вместе с кучкой хуторян, похожих в своих шляпах на выводок опят. Оксаны среди них не было.
Поросший жестким черным волосом затылок осужденного китайца назойливо притягивал взгляд. Сюда, в затылок, через минуту с сочным звуком войдет пуля – малокалиберная, мягкая, но и такая легко пробьет человеческий череп. Но прежде надо поставить осужденного в шаге от черного провала, чтобы тело рухнуло в черное ничто. Это можно. Трудно представить себе другое: как стрелять в безоружного, покорно идущего к бездонной своей могиле? У него и руки-то связаны за спиной…
Сделать дело спокойно, как необходимую работу, и постараться никогда не вспоминать о нем?
Видимо, да.
Черный провал открылся, как всегда, внезапно. Китаец остановился. Попятился. Деревянной рукой Фома взял его за шиворот и подтолкнул вперед.
– Иди, сука, – процедил он, взвинчивая себя. Черта лысого этой работой можно было заниматься спокойно!
Только на нерве. Как в бою, где убийство – не убийство, а издержки в борьбе за жизнь. Может, разрезать ему веревки, авось кинется на палача? Все равно ведь никуда не денется…
Нечем разрезать. А развязать не дадут.
Фома медленно поднял пистолет к затылку осужденного.
И обрадовался, поняв, что можно, оказывается, промазать и в упор. В особенности если совсем не хочешь попасть.
Выстрел грянул, это да. Но за мгновение до выстрела китаец пригнулся и с невнятным воплем ринулся в черный провал вниз головой. Мелькнул – и исчез, дрыгнув напоследок ногами, как лягушонок, угодивший в пасть ужа.
Фома поспешно отшагнул назад. Сердце ненормально колотилось, и тянуще ныло в груди. «Не Плоскость меня доконает, – подумал он совершенно спокойно, – люди доконают. Такие, как Бао и как этот…»
Он понимал осужденного. Пусть безупречными рассуждениями мудрецов двадцать раз доказано, что черные провалы не имеют выхода ни на Плоскость, ни тем более на Землю, ни в какой-либо иной пригодный для человека мир, что они не более чем вход в небытие, – но так то лишь рассуждения! Никто ведь не знает, что прячется там, в их глубине. Никто оттуда не возвращался.
Что ж, неопределенность, наверное, лучше пули в затылок…
– Пусть каждому воздастся по вере его, – пробормотал Фома, чувствуя себя так, будто неделю подряд ворочал тяжелые камни.
Глава 4
На каждом привале Оксана прихорашивалась. Отросшие волосы она заплела в две смешные косички. Только тогда Фома обратил на них внимание:
– А ведь ты не рыжая. Ты русая.
– Ну и что? – был настороженный ответ.
– Врешь много. Говорила, что сроду, мол, не красилась.
– Когда это я так говорила?
– В тот день, когда мы с Борькой тебя нашли.
Оксана фыркнула. Глаза ее смеялись:
– Ну соврала, подумаешь! Бессовестная, да? Не женское это дело – совесть иметь.
– Маленькая ложь, Штирлиц, порождает большое недоверие, – проворчал Фома, пытаясь выглядеть рассерженным.
Он сосчитал царапины, сделанные ножом на ложе карабина. Тридцать ровно. Сегодня пошел тридцать первый день путешествия.
Бао не обманул. Он сам вместе с учеником проводил Фому и Оксану до восточной границы своих владений, причем ученик все время шел впереди, демонстрируя конфуцианскую добродетель. Путь был не из приятных, но все обошлось.
Бао сделал даже больше, чем обещал: подал на границе дымный сигнал, дождался восточного соседа и передал ему путников с просьбой оказать содействие. Наверное, сосед, маленький смуглый малаец, чье имя Фома не запомнил, был рад погасить старый должок, оказав Бао услугу. Шли быстро, нигде подолгу не останавливаясь и почти не разговаривая. Хозяин знал от силы полсотни английских слов, а Фома и не стремился к общению: кожная болезнь, поразившая лицо и руки малайца, запросто могла оказаться проказой. Кое у кого из хуторян в бедных оазисах зримо проявлялись те же симптомы. Оксану не пришлось долго уговаривать есть только из своей посуды и только то, что дал в дорогу Бао, и не спать в местных лачугах. Оксана была в ужасе и обрела счастье не раньше, чем смогла вымыться с мылом и песком и выстирать одежду.
Произошло это уже в гостях у Петера ван дер Шунта, огромного веселого голландца, ни в какую не желавшего отпускать две пары рабочих рук. Владения Петера живо напомнили Фоме его собственный бывший феод: вроде крепкий, а некоторые оазисы можно даже назвать процветающими – ну и что? Та же жизнь без цели и смысла, то же сомнительное благосостояние в награду за бесконечный монотонный труд, тот же бег белой крысы в лабиринте. Даже не бег – сидение на месте! Бегущая куда-то крыса может хотя бы надеяться…