Чтение онлайн

Я разжал свою мертвую хватку. Взял аппарат и унес к себе, чтобы договориться с Жанной о первой стрелке.

Динаму Жанна крутить не стала.

Предвкушая знакомство с будущим медработником и, стало быть, человеком конкретным, который станет, возможно, не только моей Евой, но и госпожой де Сент-Анж, совершаю эту запись наперегонки с батей, который разошелся от вынужденной трезвости и неустанно выстукивает за стеной, пытаясь перекинуть свой индивидуальный мост от "лакировочного" соцреализма к соцреализму "критическому" а ля Василь Быков, который верно сказал, что мертвым не больно.

Но я живой. И жажду боли.

* * *

Лобовое стекло расплющивает капли.

"Победа" мчится по окружной дороге. Мимо природы. Куцей и к тому же облетевшей. Голой, мокрой и несчастной. Надвинув шляпу, Адам глядит перед собой. Руки на руле в специальных дырчатых перчатках - беспалых.

Навстречу сорокатонный самосвал "БелАЗ". Могучее надлобье кузова. Гора металла. Колеса выше человека. Кажется, сейчас раздавит. И останется только мокрое место, да черная тетрадь с ужасными признаниями. Кому?

Грязные брызги обдают машину. Не изменившись в лице, Адам включает стеклоочистители.

– Ознакомился?

Вдавленный в сиденье тяжестью лишнего знания о человеке, который к тому же друг, Александр утвердительно кивает.

– И как?

– Отправь в журнал "Юность". Еще лучше в "Молодую гвардию".

Адам хмыкает.

– В литературном смысле...

– На изящную словесность претензий не имею.

– Тогда зачем? Зачем все это доверять бумаге? Попади это в руки вашей лекторше... Представляешь? Еще и в портфеле носишь.

– Не оставлять же дома.

– А если в аудитории забудешь? Под самосвал вдруг попадешь?

– Ты прав, конечно.

– Конкретных людей к тому же называешь. Бабушка, она что, действительно?

– В страшных муках. Выпила бутылку уксусной эссенции. Они в форме треугольной призмы...

– Сожги.

– Ладно. Уговорил. Сам не знаю, зачем я все это пишу. Зачем Ставрогин вдруг предал себя огласке? Возможно, захотелось взглянуть в такое зеркало, где отразились бы рога.

– Только я не Тихон.

– Но на той же стороне.

– На какой же?

Адам произносит с ноткой гордости:

– Не на той, что я.

– Ошибаешься, - говорит Александр без особой уверенности, хотя приводит и расхожую цитату.
– Пока не требует поэта к священней жертве Апполон, среди детей ничтожных света быть может всех ничтожней он... А может быть, для удовольствия?

– Что?

– Ты все это написал.

Адам усмехается:

– Проклятый психолог!

Замкнув петлю, "Победа" возвращается в город, где каждый определяется дальше по месту прописки.

12

Дождавшись открытия, он до закрытия просиживает в Центральной библиотеке. Потом возвращается домой.

На скамейке у подъезда Мессер.

Джинсы, отданные сдуру, ветровка с мокрым капюшоном. Запах перегара. Рука, как плоскогубцы.

– Чего такой грустный?

– Не грустный. Озабоченный.

– Скучаешь по Аленке?
– Приоткрывает горлышко с золоченым станиолем.
– Как насчет? Эй? Коньяк?

– Нет настроения.

– Скучный ты какой-то. Зайти-то можно? Культурно приму и ходу.

При виде Мессера, который примелькался в доме, отчим начинает растирать ладони:

– О! Человек труда явился! А я как раз картошечку в мундире отварил... Ну, как там, на заводе?

– Аванс сегодня выписали. По этому поводу...
– С рабочей гордостью Мессер выставляет на стол дорогую бутылку.
– Не возражаете?

– Ты как, сынок? Для профилактики простудных? Ну, а я, пожалуй, пропущу...

Они усаживают пол-бутылки к приходу матери:

– Вот, кто мне одолжит!

– Вам? Всегда!
– С комком бумажек Мессер выворачивает карман "левисов".
– Сколько надо?

– Десяточку?

– Берите пятьдесят!

– Весь район обегала, ни у кого перед зарплатой... Если можно, тогда двадцаточку? Но отдадим только шестнадцатого? Ничего? Спасибо тебе огромное. Что значит - рабочий человек!

Александр, расставив руки, сомкнутые за головой, наблюдает с табурета, слегка качаясь. Это очень прочный табурет. Дубовый. Солдаты, сбивавшие эти табуреты в Пяскуве, в виде проверки бросали их с четвертого этажа на асфальт.

– Трудоустроился?

– В процессе.

– Завтра снова подниму с утра. Представляешь? Вторую неделю ищет, ничего найти не может. Взял бы ты его, Мессер, в подмастерья...

– Что вы все "Мессер, Мессер". У меня ведь имя есть, - куражится кредитор, хотя даже в школе по имени его не звали.
– Да! Юлиан Вениаминович... И не "Мессер" моя фамилия, а Мессор!

– Звучит по-венгерски, - оживляется отчим, вернувшийся живым и гвардии майором и, надо думать, не без опыта, из тех самых пяти соседних стран, в которых

зарыты наши трупы.

Удалившись, Александр от нечего делать в старой "Иностранке" перечитывает "Превращение", когда вваливается Мессер, совсем уже бухой, и выворачивает ему на ключицах фланелевую рубашку в клетку, производство ПНР:

– Прости, друг, батю помянул с маманей, ну, и немного... Ты, конечно, друг, но за Аленку... понял? Если что, я пасть порву! Ты меня понял? Все! Продолжай образование.

В окно он видит, как Мессер переходит трамвайные пути, поднимается на тротуар и пропадает в проезде между домами - чтобы минут через сорок возникнуть на пороге снова - без сознания и "левисов". Накрылись!