Дурдом
Шрифт:
А больничная кухня? Иной раз Елене начинало казаться, что и здесь — какой-то гнусный заговор: разве можно всерьез поверить в то, что женщины, имеющие специальное образование, умеют готовить только "по-больничному", то есть попросту переводить продукты? Да если бы они так потчевали родных мужей, все до единой были бы вдовами или просто разведенными. Но ведь почти все — замужем, и живут, судя по всему, не так уж плохо. Тогда в чем же дело? Одна кулинария — для общественного котла, другая — для домашнего?
По затихшему вдруг коридору Елена двигалась в сторону туалета. И за спиной услышала то, чего больше всего боялась: — Психическая! С ней санитарка из дурдома дежурит.
За ее спиной послышался гул встревоженных женских голосов. Она обернулась. Женщины замерли от страха. Впрочем, Елена на них не обиделась. Тихо-тихо было в больничном коридоре…
— Значит, я — психическая? Вам так сказали, да? Ну, а своим умом, женщины, вы умеете жить? Чем же я отличаюсь от вас? Я, что, ору дурным голосом, на четвереньках разгуливаю, на стенку лезу? Эх, вы!..
Она махнула рукой и пошла прочь.
А когда возвращалась в свою палату, ее обступили, к ней подошли две молоденькие женщины, ее ровесницы.
— Хотите чаю? — просто сказала одна и как-то по-родственному, улыбнулась. — Мы только что кипятили чай, целая банка осталась, будете? А то вы все одна да одна.
— Буду, — просто ответила Елена и сама себе удивилась: как немного, оказывается, человеку нужно для нормального самочувствия — чей-то добрый взгляд со стороны, несколько доброжелательных слов… И собравшиеся вдруг увидели, что она — совсем еще девочка, хрупкая, измотанная навалившимися бедами и нуждающаяся в ласке и сочувствии…
Что-то вдруг прорвалось в недоуменно молчавших женщинах, все разом оживились, заспешили, и вот уже на стуле перед ее кроватью — крепкий горячий чай в щербатой больничной кружке, какие-то булочки, конфеты, и гости наперебой потчуют ее, шутят, о чем-то спрашивают…
И странное дело: обычно всегда стеснявшаяся общих столовых, она, ничуть не смущаясь, прихлебывала горячий чай, жевала булку, хотя, как сказала утром дежурная сестра, ей пока ничего этого было нельзя, только пустой бульончик.
Подкрепившись, Елена глянула на собравшихся и предложила:
— Хотите, я вам почитаю стихи?
— Стихи? Давай! А чьи стихи-то?
— Мои, — просто ответила Елена. И палата мгновенно притихла.
Прости меня, малодушную, любимый мой, преданный мной!.. Жадно, словно к отдушине, тянусь к синеве земной. Туманы, дожди, пороши — как душу, в себя вмещаешь… Прости меня, мой хороший, как ненастье прощаешь.…Елена обвела взглядом внимающих ей женщин, и, волнуясь, продолжила:
Какая мощь пустых словес, немая слизь зрачков незрячих! Ты рассыпаешься, как бес, древесной пылью меж ходячих. Куда ж ты свой девал запал, где — неизвестный! — ты остался?… Не приподнявшись даже, — пал и распластался…Грустны и светлы глаза слушающих женщин. В душном тесном помещении будто свежим ветром повеяло.
Дети мои, не рожденные из страха, из мести, зла! — как враги побежденные, лежите в земле… Дети мои, прости те! Шумные, тихие — разные! — красивые, безобразные, — в сердце моем растите…Им не до стихов в обыденной жизни, привыкшим вечно спешить и вечно опаздывать, не успевающим, собственно, ощутить своего женского естества…
Импровизированный поэтический вечер длился, пока в палату не вернулась Софочка. С треском распахнулась дверь — а женщины сидели в темноте, не зажигая света, и обстановка эта как нельзя более располагала к искренности и откровенности, санитарка щелкнула выключателем, и палату залил свет ослепительно мощной лампочки.
— Чего это вы сюда насобирались? — подозрительно спросила она, оглядывая собравшихся. — Да еще в темноте…
Молчала Елена, поперхнувшись на полуслове. Молчали женщины, бесцеремонно выдворенные из хрупкого и тонкого мира доверия и душевной искренности.
И только Софочка, входя в раж, покрикивала:
— И вообще, нечего здесь делать посторонним!.. Здесь индивидуальный пост!.. Давайте, женщины, давайте живенько, расходитесь по палатам!
Женщины, переглядываясь и тихо переговариваясь, начали выходить. Но каждая, уходя, демонстративно громко говорила Елене: "Спасибо за стихи! Спокойной ночи!"…
Глава 14
Она хорошо помнит, как появилась дежурная медсестра. Шприц в лотке, который она внесла в палату в вытянутой руке, зловеще брякал, и зеленоватый раствор в стеклянном его теле отливал чем-то ядовитым…
— Снотворное. Укольчик на ночь. Поворачивайся как-нибудь, хотя бы на бок… — буркнула сестра.
Елена обреченно повернулась на бок и тут же вскрикнула: она, умевшая переносить боль достаточно спокойно и сдержанно, не вынесла, когда в мышцу вонзилась тупая игла чуть потоньше гвоздя, и едкий раствор влился под кожу…
— Да вы что же это делаете?! — возмутилась она, когда медсестра, раздраженно чертыхаясь, стала выдергивать застрявшую иголку.
— Подумаешь, какая нежная! — буркнула она в ответ, и тут раздался характерный щелчок, и в руках у струхнувшей уже сестры осталась игла, обломанная почти наполовину. Она потрогала место укола и, обнаружив, что иголка обломилась на уровне поверхности кожи, окончательно растерялась.
— Так… Ты, вот что, лежи, не двигайся, я пойду, найду сейчас врача, а то… — и, не договорив, медсестра кинулась куда-то по коридору.