Чтение онлайн

Дубенский увидел зияющую на месте глаза дыру и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Капитан вопросительно посмотрел на бойца, стоявшего рядом с Михаилом. Тот покачал головой и показал на пистолет, лежавший рядом с трупом.

— Нет? — переспросил капитан.

— Вряд ли, — ответил боец. — К тому же… — он махнул рукой в сторону, в глубь коридора.

Кондратьев поднял пистолет, отпустил стопор, и затвор вернулся на место. Он поднялся на ноги и засунул ПМ в боковой карман штанов.

— Пошли! — сказал он Дубенскому. И Дубенский покорно пошел следом.

В оружейке… Он ожидал увидеть там… Что? Он сам не знал. Но, по крайней мере, Дубенский уже представлял себе общую картину случившегося: основной сервер вышел из строя, и другого способа открыть двери, кроме как отключить резервный, у Петухова не было.

На мгновение закралось сомнение: а не Петухов ли застрелил Ковалева? Но он тут же отбросил эту мысль. Нет, этого просто не может быть! Хотя… Учитывая то, что им довелось пережить… Он ведь мог и двинуться рассудком.

Дубенский хорошо это понимал — учитывая то, что ЕМУ довелось пережить.

Он подошел к мутному бронированному окошку в массивных дверях оружейки, и последние сомнения пропали.

На стекле была бурая надпись. Буквы стояли криво, как попало, словно исполняли причудливый пугающий танец, от них тянулись застывшие потеки.

«Я ЕГО ВЫРУБИЛ», — гласила надпись. И потом — насколько хватало места — частокол восклицательных знаков. Дубенский принялся машинально считать и остановился на восемнадцати. Ему показалось, что там, между вертикальными бурыми палками, что-то виднеется. Он приблизил лицо к окну и увидел Петухова. Шея его была неестественно вывернута, черты лица искажены предсмертной агонией…

Дубенский пригляделся и заметил черный узкий ремень, охватывавший шею Петухова. Свободный конец ремня он закрепил за дверцу оружейного шкафа.

Дубенский стоял, удивляясь, почему он ничего не чувствует. Ничего, кроме чудовищного опустошения и… уважения к этому человеку.

Одна странная деталь не давала ему покоя: Петухов висел (даже не висел, а стоял, слегка подогнув ноги) в галстуке. Аккуратно завязанный узел был лишь слегка ослаблен.

«Зачем на ремне, когда есть галстук?» — машинально подумал Дубенский.

«Я ЕГО ВЫРУБИЛ»…

— Банзай! — бесстрастно прокомментировал увиденное Кондратьев и поднес руку к наушнику. — Доложить обстановку!

Он кивал, выслушивая доклады подчиненных.

— Что они говорят? — спросил Дубенский.

— Говорят, что выше тридцать пятого этажа все чисто. Ниже пройти не удается — мешает огонь. Двери разблокированы, людей нигде нет. — Капитан прижал ларинг к горлу. — Внимание! Всем собраться на крыше и приготовиться к эвакуации!

Он взял Дубенского за плечо и сказал:

— Уходим. Нас ждет вертолет.

Дубенский тяжело вздохнул и пошел к лестнице.

Он шел и все время думал о том, что увидел за стеклом оружейки. Было что-то еще в этой надписи… Что-то еще…

Они побежали по лестнице, преодолевая пролет за пролетом. Снизу тянуло дымом, но здесь, выше пятидесятого этажа, он ощущался слабо.

Внезапно он понял, что его смутило в этой надписи.

Она была написана на той, внутренней стороне стекла, и если бы Петухов писал, как обычно, то Дубенский видел бы буквы перевернутыми.

Но для него они не были перевернуты. Выходит, Петухов писал зеркальным способом, обращаясь к тем, кто был снаружи.

«Получается, он написал не для себя, а для нас. Но тогда… Быть может, он сделал ЭТО тоже не для себя, а… »

— Он все понимал, — задыхаясь от бега, закричал Дубенский капитану. — Он же знал, что, даже если кто-то придет, то не сможет его вытащить. Эти двери такие прочные, что их не взорвешь.

Капитан кивнул на бегу.

— Не сбивай дыхание! Вперед!

— Возможно, — продолжал Дубенский, — он не хотел, чтобы мы тратили на него время?

«А возможно, он не хотел видеть, как погибает его последняя надежда. Даже нет, не надежда — ее призрак», — договорил он про себя.

— Нас ждут! — ответил Кондратьев.

Дубенский, тяжело дыша и обливаясь потом, бежал вверх по лестнице, но это казалось легкой прогулкой по сравнению с подъемом в шахте. Это было даже приятно: ощущать, что в случае падения ничего более серьезного, чем пара синяков и шишек, тебе не грозит.

Но мысленно он все время возвращался к этой фразе: «Я ЕГО ВЫРУБИЛ». Достойная точка в конце последнего дежурства.

Нет, не точка. Восемнадцать восклицательных знаков!

Кстин пробивался сквозь вязкие горячие клубы дыма. Лицо чувствовало жар, но он боялся накрыть себя мокрой занавеской. Он знал, кому она пригодится. А с него достаточно и куртки, ее кожа была такой толстой, что с трудом гнулась.

Он даже помнил тот день, хотя ему было всего пять лет; отца наградили на заводе какой-то огромной премией, и родители, просовещавшись долгих три вечера, решили сшить отцу модный кожаный плащ. Такой был только у директора завода.

Отец взял четыреста рублей и поехал с Кстином куда-то на окраину Серпухова. Там, в большом частном доме, жил известный и уважаемый всеми человек: скорняк или шорник — Кстин не знал, как правильно. Отец называл его «мастер».

«Мастер» сшил отцу плащ всего за месяц — довольно быстро, учитывая, что из этого месяца в общей сложности три недели он провел в жутком запое. Отец волновался, что деньги пропадут, и несколько раз наведывался к «мастеру», чтобы напомнить о своем заказе. Тот успокаивал его, каждый раз заново ощупывал, бормоча под нос: «Здесь пятьдесят четыре… Тут — небольшой припуск, чтобы под мышками не жало… Ага, на живот немножко и приталить… », после чего валился на продавленный диван и засыпал, наполняя спертый воздух домика жутким перегаром.