Чтение онлайн

Злоба всегда придавала Апраксину силу, сейчас мерзавцы его врасплох не застанут, отпрыгнул в сторону, успел ухватить обломок кирпича, замер, расставив ноги.

– Камень брось, придурок!
– властный голос вибрировал от негодования.

Я? С камнем нападаю на представителей закона? В форме, при исполнении? Да они в порошок меня сотрут.

Камень выскользнул из липкой ладони.

Пробежали двое пэтэушников, офицер с портфелем, не оглядываясь, важно прошествовал к остановке, пугливо прошмыгнул старик с сивыми патлами: никто не замедлил шаг, не приостановился - обычное дело, милиция и пьяница выясняют отношения.

Бежать к остановке, к свету, к людям не доставало сил. Ломило шею, на белом шарфе пятнами темнела кровь.

– Что пил?

Отвечать не стал, сжал кулаки, в правом ключи с длинными бородками, в случае нападения не спустит. Редкие прохожие не проявляли ни малейшего интереса. Убьют среди бела дня и... никто ничего. Страшно живем. Апраксин попытался всмотреться в лица обидчиков, запомнить, впитать черты: чуть раскосые глаза, выдающиеся скулы - у одного, кажется, жиденькие усики, прыщавые щеки с желтоватой кожей - у другого.

Двое, как по команде, будто прознав намерения задиристого мужика, отступили в темноту.

– Что пил?
– вторично вопрос звучал примирительнее.

– Я не пьян, - громко возразил Апраксин, успев испугаться, что едва не сорвался на крик.

– Дойдете домой или проводить?
– участие в его судьбе определенно нарастало с каждой уходящей секундой. Апраксин не знал и не мог знать, что долгие годы Филипп-правоохранитель пребывал в уверенности: действенны меры всегда дозированные и постепенно суровеющие. Подчиненных воспитывал согласно своим убеждениям и опыту.

Апраксин повернулся и зашагал к дому, за страх себя ненавидел, ожидание удара по затылку прошло только у дома, дверь подъезда, облезшая, давно не знавшая ни шкурки, ни лака, пропустила в затхлое пространство перед лифтом, на панцирной сетке шахты добрый десяток табличек извещал, сколько важных людей несет ответственность за этот лифт, и как много правил надо вызубрить, чтобы подняться с низу вверх, не нарушая принятый порядок.

Еще в коридоре, не успев раздеться, услышал звонок телефона, поднял трубку и сразу очутился в сквере с окровавленным лицом в снегу.

– Оставь Пачкуна, сучий потрох!

Ни тогда, ни сейчас фамилия эта ничего не говорила.

Дурасников ссутулился в кабинете Филиппа-правоохранителя, выслушивая пугающие неопределенностью последствий подробности случившегося в сквере. Филипп, развалясь, не скрывая гордости за содеянное, смаковал детали. Дурасникова подмывало крикнуть: хватит травить, все понял, чего размазывать кашу по столу? Но чувство самосохранения подсказывало: перебивать Филиппа недальновидно, нельзя лишать человека редких минут осознания собственного всесилия.

В кабинет заглянул сотрудник - владелец квартиры у Речного вокзала. Филипп поманил тощего майора с мордочкой хорька и, рассчитывая впечатлить Дурасникова, пусть знает, как он крут с мелюзгой, хлестнул обидным:

– Относительно вчерашнего... дурак ты, мать твою, сорвать меня из-за пустяка, как дети малые, - тут уж точно обращался к зампреду, - ничего не смыслят, только ханку жрать, да баб тискать и то с опаской. Перевелся мужик на рассейских просторах, мелкотравчат, пуглив, вон глянь, дрожит, щенячим хвостом перед миской жратвы мотается, - Филипп расхохотался своим мыслям - а где ж, спрашиваю я, достоинство советского человека? Где, мать твою?
– Брезгливым жестом отпустил хорька, поведал Дурасникову, что суть бед наших в том, что извели под корень породу людскую, самых-самых вытаптывали, нечисть превозносили, вот и накося, гибрид завальный, дворняжечий, не заставил себя ждать. Филипп даже себя не пощадил, рванулся с кресла, заковылял, выкатив пузо, на кривых ножках по блестящему полу, признался Дурасникову, что не может без содрогания смотреть на себя в зеркало: пузырь, да и только! Нет, ты только взгляни: ноги короткие, рыло косое, масть рыжая, преподлейшая, начальствую над дерьмом и дерьмо же усмиряю.

Дурасников припадок самоистязания не поддержал. Что здесь, балет, солисты, лебеди всякие? Природа им не красоваться предназначила, а лежать каменными плитами в основании государства, фундаментом служить, ценимым единственно прочностью, неподвижностью, неразрушаемостью...

Филипп на рысях, мелко перебирая ножонками, вернулся к столу, плюхнулся в кресло, уверил еще раз с полной ответственностью, что проделки Апраксина избиением в сквере завершатся. Теллигэнция! Запуганы, пропитаны податливостью насквозь, с головы до пят; страх, навроде костыля в палец толщиной, вколоченного в деревянный брус, клещами не вырвешь. Посмотришь, правдолюбец уймется. Гарантию даю. Потому нашего брата косорылого власть вершить и назначают - нет у нас шараханий, нет лишних размышлизмов, сказано-велено, под козырек и выполняй, не рассусоливай. Часто поражаюсь, вот люди умственные, тонкие, набитые премудростью, а не поверку - дети, твори с ними, что хочешь, обмануть - пара пустяков, припугнуть и того проще, хлипкость во всем, ломаются в миг, хотя, конечно, встречаются кремни, но... редко, скорее среди нашего брата властевершителя.

Дурасникова совершенно не интересовали рассуждения Филиппа, приближалась суббота: баня, встреча с подругой Наташки Дрын, обдавало ожиданием чудесного. Господи, хоть бы меня кто приласкал, нельзя же только: достань, подсоби, выручи? Все купают в приветливых улыбках, щерятся, будто любят Дурасникова и добра желают, а на поверку? Заглазно, если уверены, что не дойдет до его ушей, льют помои, не остановишь!

Дурасников приготовился, что после экзекуции любопытствующего Апраксина, проведенной силами воинства Филиппа, тот непременно огуляет прошением, озадачит трудно выполнимым, баш на баш, Филипп промашки не даст, не так воспитан, вышколен десятилетиями кабинетных игр: за так, за спасибо только птички поют, да бабочки с цветка на цветок порхают.

Филипп не подвел, не разочаровал: то есть не обманул ожиданий зампреда, подгадал к самому прощанию, припомнив связи Дурасникова с мебельщиками, потупившись, попросил два гарнитура импортных, а кухни так даже три. Дурасникова затрясло, виду не подал, не сказал ни да ни нет, пусть мается. Думает, все так просто? Гвоздь достать, и то приложить руку надо, пусть каплю кровушки, а попортить, а тут чуть не пять фургонов, набитых мебелями под завязку, спроворь. Не слабо!

– Не слабо, - подытожил Дурасников, выходя из кабинета.

Филипп играл святую простоту.

– Что не слабо?

Дурасников не ответил, прикрыл дверь: медленно - сто раз внушал себе не частить шаг - поплыл по ковровой дорожке, кивая встречным, ужасающимся тяжести ноши, возложенной на плечи зампреда.

Васька Помреж замер посреди спальни, редкое зрелище открылось: Эм Эм Почуваев, обернутый в одеяло, как римский проконсул в тунику, храпел на широченной кровати, притиснув к бокам двух девиц, первую и вторую, брюнетку и блондинку, девки жались к Почуваеву, пышущему жаром и, как видно, стащившему общее одеяло на себя, использовавшему пододеяльник с пуховиком исключительно в собственных нуждах. На трюмо черного дерева с резными ножками давно истекли грязью с подошв две пары женских сапог, отражаясь в трех зеркалах обувным прилавком. Помреж оперся о косяк, вчерашнее представало смутно, едва прорывалось сквозь пелену, виски ломило. Обнаженные женские тела вызывали раздражение, на старинной лампе датского фарфора - лиловые ирисы с бледно-зелеными листьями - болтались ажурные колготки. На лбу Почуваева, вместо намоченного платка - дурно что ли отставнику стало среди ночи?
– лежали кружевные трусики.