Женя
Шрифт:
Гром, как капля чернил, стекал по канату вниз. Он уже пересек огромную смоляную надпись, протянувшуюся поперек стены. «Гаврилов – фашист и жадина» – было выведено аршинными буквами. Гром как раз закрывал фуражкой жирную шестирукую Ж. Пистолет он держал в зубах и походил сейчас на дворнягу, подобравшую обгорелую кость. В глазах стоял немой лай, фуражка ремешком цеплялась за подбородок.
И тут до Жени дошло, наконец. Он понял: как только этот подавившийся костью висельник сапогами коснется земли – всему конец. Ничего больше не будет. Ни Голоса, ни трансляторов. Ничего.
Боль проткнула его тупым острием гвоздя.
Дыхание будущей пустоты охолодило тело.
И Женя – Красное солнышко, рыжий, упрямый Женя – уже летел ракетой вперед, туда, к свисающей плети каната.
Он бежал ровнехонько вдоль стены, золотистые кольца пыли цеплялись ему за подошвы. Добежав до каната, он ухватил его крепко – прямо за размочаленную мотню. И не останавливаясь, побежал дальше. Канат в руке натянулся, стрела огромного маятника с гирькой, сработанной под милиционера, пошла скользить вдоль стены.
Выше, выше – пока рука удерживала канат. Потом эстафетную палочку перехватила инерция.
Маятник отмерял время. Стрела то взметывалась под самую крышу, то по закону иуды Ньютона, придуманному властям на погибель, набирала силу и камнем ухала вниз. Но и там, внизу у земли, летучее тело Грома не задерживалось ни на секунду.
Когда движение начинало гаснуть, Женя снова вступал в славную должность часовщика. Он подводил часы, оттягивая канат до предела, и все повторялось опять.
Железный кляп пистолета не давал Грому кричать. Сама качка его не пугала, на голову Гром был крепок. Но чтобы удерживаться на ходу, он все же вплелся в канат синей государственной нитью. Минут через пять полета, ворочая языком и потихоньку приразжимая зубы, ему удалось-таки переместить пистолет в щербатую половину рта. Рукоятка клином вошла в тесную челюстную расщелину, и теперь он мог подавать голос.
– Питалас! – прокричал он криком кастрата.
– Посазу!
– Рызый, концай кацать! Падази, вытасю изюбов питалет.
Но Женя его не слушал. Женя смеялся бешено, как рыжий бесенок, отыскавший управу на самого Балду.
Трансляторов уже давно не было. Женя сам не заметил, как они покинули поле боя. Ему сделалось хорошо. Голос спасен, он спас его от страшного ненебесного Грома. Теперь Гром не страшен.
– Все, прощаю, – крикнул он вверх, в торчащие из-под фуражки лимонные дольки ушей.
Женя остановил канат.
Уже на пиках забора он оглянулся. Но не на Грома, на само место, словно хотел увидеть дрожащие в воздухе золотинки, следы чудесного Голоса.
Пустырь сиротливо молчал, золота не плавало ни крупицы.
Нет, он увидел, одна незнакомая звездочка расправила острые хоботки. Лучи потянулись к нему, на лету превращаясь в стрелы. Земля закачалась, потом завертелась волчком, и последнее, что он увидел, это узкие струны забора и голубокрылого ангела, черным блестящим смычком играющего на заборе Шопена.
Неизвестно, где Женю похоронили. Неизвестно, кто были его родители. Может быть, он и родился-то не у нас на Земле, а упал к нам однажды с близкой планеты Солнце, до которой в осенние дни так просто дотянуться рукой.