Чтение онлайн

– Гости?

– Вы не взяли с собой ключ?

– Он тяжелее кирпича. А что?

– Ключ ни в коем случае нельзя оставлять у администратора, – ворчит он. – Горничная обнаружила в номере копавшегося в ваших вещах мужчину. Ну да ладно, волноваться не из-за чего: у нас это не редкость. На ваше счастье, – добавляет он, указывая на чемоданчик у меня в ногах, – вы хотя бы догадались взять с собой свой инструментарий. А как насчет денег и прочих ценных вещей?

Я успокаиваю его: документы и кредитные карточки при мне, ноутбук я с собой не брала, а в чемоданах только одежда.

– Преступность – настоящий бич нашей страны, – вздыхает он словно по инерции, по-прежнему витая где-то далеко.

– И полицейские ничего не предпринимают?

– Почему же, грабежи – в свободное от работы время.

– Вас ведь еще что-то беспокоит?

Он удрученно качает головой и, потупив глаза, похлопывает себя по колену.

– Да. Монсеньор Руис, настоятель собора, возвращается раньше намеченного срока. Он был на епископском конгрессе в Каракасе, не знаю, чем его так обидели, но он возвращается завтра.

– Неужели нельзя обойтись без профессора Берлемона?

– Об этом не может быть и речи: это единственный эксперт-мирянин, уполномоченный Комиссией по канонизации расследовать чудеса. К тому же он – личный врач кардинала Солендейта. Как же нам поступить?

Я в растерянности развожу руками: что тут посоветуешь. Когда мы останавливаемся у гостиницы, он выпускает из автобуса экспертов, напоминая им, что вернется за ними, как только они будут готовы к пресс-конференции и последующим официальным банкетам, а меня, когда я уже собираюсь проследовать за ними, задерживает.

– Мы едем на вашу встречу.

– В институт культуры?

Он кивает, делает знак шоферу, чтобы тот трогался. Я изъявляю желание подняться в номер, проверить, все ли на месте.

– Позже. Это в трех кварталах отсюда, но на дорогах большие пробки, а я бы предпочел приехать на место заблаговременно.

– Вот как!

Не заметив моей насмешки, он, пока я возвращаюсь на свое место, называет водителю адрес. Потом подходит ко мне и остается стоять, скрестив руки на груди и оперевшись на спинку впереди стоящего сиденья. От его пристального взгляда меня охватывает то же чувство неловкости, что и при вчерашнем разговоре с тем, кто назвался чиновником Культурного наследия. После нескольких секунд размышлений он объявляет:

– В зависимости от исхода встречи, решим, подавать ли жалобу в полицию о взломе вашего номера.

Он произносит это таким тоном, что я поднимаю голову.

– Вы полагаете, что те, с кем нам предстоит встретиться, к этому причастны?

– Я не исключаю такой возможности.

– И моя жизнь в опасности?

– Буду откровенен с вами, Натали. Ваше участие в этой экспертизе, как бы это лучше выразиться, чистая формальность. Никто здесь и мысли не допускает, что вам удастся поставить под сомнение причисление Хуана Диего к лику святых.

– Оставьте право на сомнение хотя бы за мной.

– Я сказал это, чтобы успокоить вас. Плохо представляю себе, чтобы какой-нибудь католик, даже экстремист, попытался оказать на вас давление, чтобы запугать или же помешать вам провести исследование. Однако вполне возможно, что это проделки врагов Церкви, коих так много в верхах власти: они умело натаскали на вас какого-нибудь сумасшедшего, чтобы впоследствии обвинить в попытке заткнуть рот посланнице адвоката дьявола религиозных фанатиков.

Я впиваюсь в железные подлокотники сиденья, наблюдаю за ним, чтобы определить степень его серьезности.

– Не забывайте, что близятся выборы. Институционно-революционная партия готова на все, чтобы удержаться у власти.

– И сделав из меня мученицу, они получат дополнительные голоса избирателей?

– Не думаю, что дело зайдет так далеко, и со своей стороны сделаю все возможное, чтобы вас оставили в покое. Десять лет назад, когда на церемонию причисления Хуана Диего к лику блаженных в Мексику приезжал сам Папа, они ополчились на этого беднягу Гвидо Понсо во время его пресс-конференции по вопросу неопознанных красителей, обнаруженных на мантии Девы и являвшихся, согласно его утверждениям, смесью окиси меди и метилена.

– Ну и?

– Этой смесью они и его выкрасили в синий.

Меня аж передергивает. Чтобы скрыть свое волнение, я шутливо отмечаю, что дон Диего воистину развязывает в Мексике нешуточные страсти.

– Хуан Диего, – мягко поправляет он. – Дон Диего – это Зорро… Обратите внимание, ошибка не лишена смысла… Вы даже не представляете, до какой степени наша индейская община, наши бедняки, беспризорники, нищие боготворят будущего святого… И сам я, чьи мысли он занимает вот уже на протяжении тридцати пяти лет, так хотел бы найти подходящие слова, чтобы поделиться с вами своими ощущениями. От него исходят такая теплота, такое понимание… И такое ожидание… В Мексике сейчас свершаются большие перемены. Кардинальное изменение политического курса, какого не было вот уже семьдесят лет. Открытие миру, конец эпохи коррупционного застоя и хронического бездействия, от которого мы столько настрадались. Все это и символизирует Диегито. В час, когда межрасовые конфликты вновь набирают силу, пытаясь отбросить нас в средневековье, мы как никогда нуждаемся в нашем самоотверженном индейце, в признании католической Церковью проповедуемых им ценностей – смирения, достоинства, смелости с высоко поднятой головой встречать враждебность недоверчивых и безрассудство верующих, силы превзойти самого себя во имя служения благой цели, ценностям того, что истинно свято…

Я слушаю, тронутая его искренностью и такой далекой от религиозных догм доверительностью.

– Вы сами, Натали, когда сражаетесь с силами Церкви, чтобы защитить невинное дитя от последствий огласки ее исцеления, – я читал досье, переданное мне кардиналом Фабиани, историю вашего противостояния Лурдскому комитету по расследованию чудес, – действуете во имя Бога, даже если сами уверены в противоположном.

– Это зависит от того, что вы зовете Богом.

– А вы?

– Я его не зову.

– Вы верите в судьбу, в хаос, отрицаете существование души и полагаете, что жизнь человека заканчивается в момент его физической смерти?

– Я полагаю – подчеркиваю: полагаю, – что жизнь на Земле зародилась из бактерий путем хлорофиллового синтеза и переработки кальция. На начальной стадии эволюции клетки отторгали его как отработанный продукт жизнедеятельности. Без образования скелета психическое развитие стало бы невозможным.

– Значит, в основе мироздания все-таки лежит созидательная мысль. А как вы это назовете: святым духом или бактериями, мне не важно.