Я смотрю хоккей

литературная запись Е. Рубина

Я уже не играю в хоккей. Я — тренер. Мой стаж игрока — 14 лет, или почти половина жизни. Мой тренерский стаж исчисляется несколькими месяцами.

Я бреду ощупью, спотыкаюсь, падаю, отхожу назад в поисках правильной дороги и снова ошибаюсь. Я пытаюсь мысленно обобщить опыт своих учителей, среди которых были такие выдающиеся хоккейные педагоги, как Аркадий Иванович Чернышев и Анатолий Владимирович Тарасов. Но, видно, в тренерском деле, как в любом другом, пока сам не обожжешься на чем-то, до истины не докопаешься.

Быть может, пройдут годы, много лет, и я снова возьмусь за книгу, чтобы попытаться в ней взглянуть на хоккейную жизнь глазами тренера. Но если я и получу когда-то моральное право написать такую книгу, то уж наверняка очень не скоро, да и будет та книга совсем непохожа на эту.

Мне кажется, что заметки игрока-хоккеиста, пусть даже не претендующие на особую теоретическую глубину и большие обобщения, могут представить интерес для читателя. Недаром же за нашими выступлениями следят миллионы людей. Недаром о спорте и спортсменах пишут романы и исследования, снимают полнометражные фильмы и читают лекции. Недаром десятки тысяч людей во всем мире отдают большому спорту лучшие годы жизни, отрывая их у семьи, учебы, жертвуя ради спорта отдыхом и развлечениями.

Я прошел в большом хоккее путь от подножья до вершины.

У меня немало наград: олимпийских, мировых, европейских, всесоюзных… Но не меньше было в моей спортивной биографии и выговоров и дисквалификаций. Меня избирали и капитаном «Спартака» и сборной СССР и разжаловали из капитанов обеих команд. Я начал играть в хоккей школьником, а закончил взрослым человеком, отцом семейства. Будучи хоккеистом, я объездил всю странунений, почему Майорова не было в Стокгольме в составе сборной. От своих приятелей и из почты редакций я узнал такое количество версий моего отсутствия в сборной, что готов был впасть в отчаянье. По одним я выглядел трусом, решившим «вовремя смыться», едва почувствовав, что в Стокгольме придется трудно, по другим выходило, что я герой, принесший себя в жертву ради блага других, по третьим я просто-напросто черствый эгоист, безразличный к интересам сборной, думающий только о себе, четвертые утверждали, что Майоров «вообще списан» из большого хоккея за ненадобностью.

Я не собираюсь здесь с кем-то спорить, кого-то опровергать. Каждый человек волен толковать любой факт по-своему. Но факты-то должны быть известны!

Сказать, что я хотел, что я мечтал играть на чемпионате, — значит еще ничего не сказать. Ошибается тот, кто думает, будто стать чемпионом в первый раз слаще, чем во второй, третий, а тем более в седьмой.

Тогда перед отъездом в Стокгольм на чемпионат мира 1969 года совсем немного оставалось «шестикратных» чемпионов, которым светила возможность стать «семикратными». Всего пятеро. Пятеро на всю страну. И я один из них. А ведь каждый из тех, кто готовился в путь за седьмой золотой медалью, надеялся в глубине души остаться в сборной еще на год, стать «восьмикратным», может, единственным вообще…

Нет, смею вас заверить, для того, кто вкусил от древа славы многократного чемпионства, расставание с мечтой о будущих победах — тягчайшее из расставаний.

И все же мой уход из сборной, хоть он и противоречил моим планам и мечтам, был во многом предопределен самим мною. Вот как это было.

Сезон 1968/69 года оказался для меня небывало трудным. В ноябре, во время одного из матчей на первенство страны, я получил не очень серьезную, но очень болезненную и потому неприятную травму — растяжение мышцы на ноге. Надо бы тогда же перестать на какое-то время играть, вылечиться как следует, но борьба за каждое очко шла в те дни такая, что о каникулах нечего было и помышлять. Так я играл, спасаясь от болей в ноге уколами.

Потом — Канада. Вот выдержка из дневника, который я вел, правда не очень аккуратно, во время этой поездки. Одна сделана после первого матча. «…Здесь же Ионов и я получаем травмы. Ионова заменяют, а я доигрываю период. Старая травма не дает покоя». Другая запись относится к середине турне. «Утром 24-го провели легкую тренировку. Чувствую себя отвратительно. Болит нога — желания играть нет никакого. Но играть придется». Когда я перечитал эту запись дома, так сказать, свежим взглядом, она поразила меня: как я должен был себя чувствовать, чтобы утратить желание играть!

Наша команда очень здорово провела матчи в Канаде. Девять игр со сборной — девять побед. Но моей заслуги в этих победах не было. Я играл плохо, играл мало, играл без настроения. Наконец мы вернулись домой. Некоторый отдых и довольно интенсивное лечение привели мою злосчастную ногу в относительно нормальное состояние. После игр она ныла, но во время матчей я о ней даже не вспоминал. И вдруг — снова травма. Той же самой мышцы, в том же самом месте. Травма, тем более обидная, что досталась мне за 12 секунд до конца последнего перед чемпионатом мира календарного матча, матча с ЦСКА. Мы к этому моменту вели уже со счетом 6: 1, а значит в оставшиеся 12 секунд измениться ничего не могло.

Это случилось 23 февраля, а 5 марта 1969 года мы выехали на два последних контрольных матча в Финляндию. Поскольку игра нашей тройки вызывала нарекания тренеров, нам пришлось участвовать в обоих матчах. После первого у меня было легко на сердце. Я был доволен собой. Играл с удовольствием, без труда, играл хорошо, о ноге забыл вовсе. А на другой день вышел на разминку — и такое состояние, хоть снимай коньки и беги в раздевалку: ногу еле волочу, наступать на нее — и то больно. В общем, мою игру во втором матче и игрой не назовешь, я не играл, а «отбывал номер».

В Москву мы возвратились 9 марта. На следующий день, в канун отъезда в Стокгольм, было назначено собрание команды. Тут же, в присутствии нашего высшего спортивного начальства, тренеры должны были сообщить нам, кто те двое, кому оставаться дома.

Дело в том, что к первенству мира готовились 20 игроков, да к ним должен был присоединиться Женя Зимин, находившийся в тот момент в составе второй сборной в Канаде и очень здорово там сыгравший. На чемпионат же могло ехать только 19. Правда, если говорить откровенно, еще до собрания мы знали, что судьба одного из нас — Юрия Репса из московского «Динамо» — решена: в Стокгольм он не едет.

На собрании команды ветеранов попросили высказать свои соображения об игре сборной, рассказать о своем самочувствии. Когда пришла моя очередь, я сказал то же самое, что знаете теперь вы. Я не просил отчислить меня из команды. Но я не мог не предупредить о том, что, вполне вероятно, не сумею на первенстве мира сыграть все десять матчей, что, если нога подведет, могу надолго оказаться на скамейке запасных.

Собрание кончилось, но тренеры еще некоторое время совещались без нас, а потом вышли к нам и огласили свой приговор: на первенство мира не едут Юрий Репс и Борис Майоров. При этом тренеры благодарили меня, называли мой поступок самоотверженным и благородным, жали мне руку. Эти выражения признательности были мне весьма приятны, но, говоря откровенно, я и тогда не понимал и до сих пор не могу понять, за что я удостоен благодарностей.