Чтение онлайн

Шутка, игра захватывали здесь всех.

Восхитительная поездка в зоологический сад всей семьей с умилительными малышами Симоновичами. В этой прогулке героем был Серов, с детским восторгом разглядывавший животных, дразнивший их, чтобы выявить их особенные повадки. Все они наслаждались не только лицезрением зверей, но радостно разглядывали друг друга и обнаружили сходство каждого с тем или иным животным. В частности, все единодушно отметили, что Врубель похож на ламу — строением лица, формой носа, маленьким размером головы.

Постоянное шутливое веселье вдохновило Врубеля еще на один шарж — изображение прогулки на санях, организованной Дервизом, который одолжил у своего отца, члена Государственного совета, его отличный выезд и предвкушал доставить своим друзьям, особенно девушкам, удовольствие быстрой ездой по снежной дороге. Врубель не пожалел красок в этом шарже! Зелено-синие лица дам, скрючившихся от холода, он сам в тощем пальтеце и Серов в нахлобученной шапке были воплощением страдания. Им противопоставлялся облаченный в роскошную теплую шинель правоведа Дервиз, вальяжно раскинувшийся в санях, — единственный наслаждающийся этой поездкой.

Так они шутили друг над другом, иронизировали, играли.

Эта семья заворожила Врубеля не только душевным теплом, уютом дома, но манящей атмосферой многозначных душевных отношений, которая здесь царила: Серов и Лёля, маленькая «белоснежная» Лёля с острым вздернутым носиком, похожая на голландку в своей чистоплотности, Дервиз и Надя… И Врубель для себя предчувствовал возможность особенных отношений в серых, смотрящих серьезно и по-детски распахнуто глазах Маши. Он теперь с нетерпением ждал субботы, этих блаженных вечеров на Кирочной, этих встреч с очаровательными сестрами, этого упоительного, невыраженного, неоформившегося романа.

Был ли он на самом деле влюблен или убеждал себя в этом, заколдованный возникшей здесь любовной атмосферой?

«Эти глаза меня погубили», — сказал девушке несколько патетически и многозначительно Врубель, оказавшись с ней рядом у книжной полки. Ему нравилось говорить загадками, намеками, он словно сам стремился запутать свои чувства и эмоции, окутать их покровом, одеть в причудливый костюм. Ему доставляло удовольствие интриговать Машу и себя и немного при этом лицедействовать. Но милая Маша… Врубеля в самом деле бесконечно трогала эта девочка, грели отношения с ней, и так приятно и важно было приобщать ее к ощущению сложности и тонкости человеческих связей, озадачивая туманными репликами!

Поездка к матери Серова в деревню. Вагон третьего класса, душный и жаркий, дремлющий Серов и рядом бодрствующая пара — Маша и Врубель. Врубель, который, увы, тщетно пытается превратить простое дружеское расположение в многозначную душевную связь с «подтекстом».

«Михаил Александрович сказал мне: „а я нахожусь в положении Левина“, — вспоминала Маша. — Я с добросовестностью начала припоминать — что это за положение Левина в романе Толстого. Прочитав „Анну Каренину“ два года тому назад, когда мне было шестнадцать лет, у меня в памяти остались на первом плане моральные несогласия, бывшие у Левина в его деятельности в деревне, — несогласия с совестью. Мне представилось, что Михаил Александрович о них и говорит, что он, такой одаренный художник, не может совместить свой взгляд на искусство, свой предстоящий ему путь со взглядами общества и что дорога ускользает у него из-под ног. Мне стало жалко его, и я старалась его в этом утешить.

Ни в голове, ни в сердце никак не укладывалось у меня, что этот блестящий художник, умный человек со светским лоском, может меня оценить как-то иначе, чем простую и наивную девочку. Говорить о „положении Левина“ и думать, что я пойму его намек так, как он желал, было приписывать мне большую самоуверенность.

Тогда он ничего больше не прибавил к сказанному, а я из-за своей крайней застенчивости и робости предпочла лучше не понять, чем расспрашивать… Ожидаемого ответа на фразу о Левине он от меня тогда так и не получил». Конечно, Маша ничего не поняла в его намеке. Да и надо ли было понимать… Мог ли сам Врубель сказать — реальное или выдуманное было его чувство?

Но эта душевная связь имела и непосредственные творческие последствия, ибо сближение с Серовым и Симоновичами явилось стимулом для возвращения Врубеля к работе над картиной «Гамлет и Офелия». Изменения в композиции по сравнению с первым эскизом не кажутся очень существенными — так же Гамлет сидит в кресле, так же рядом с ним Офелия. Но, уже судя по тому, что Врубель в письме к Анюте рисует пером оба варианта, он сам придает большое значение этим изменениям.

И, действительно, теперь, когда Врубель связал эту картину с Серовым и Симоновичами, замысел изменился весьма существенно в своей внутренней сути. И дело не только в том, что вместо напудренной, кокетливой Диллон была простая, мягкая Маша, а вместо Бруни — Серов с его коренастостью, с его широким, точно вырубленным, грубоватым лицом и его серьезностью, дело не в том, что иначе, чем в эскизе, склонилась к Гамлету Офелия. Весь дух картины стал иным.

Так и представляются дискуссии на темы трагедии «Гамлет» в этой семье субботними вечерами. Все они тогда увлеклись замыслом Врубеля; возможно, что при этом возвращались к гимназическим урокам словесности, воскрешали в памяти известные классические толкования образа датского принца. Особенно, думается, вспоминался при этом Белинский, точнее — его анализ образа Гамлета, созданного великим П. С. Мочаловым. Как писал критик, артист придал образу героя «гораздо более силы и энергии, нежели сколько может быть у человека, находящегося в борьбе с самим собою и подавленного тяжестью невыносимого для него бедствия, и дал ему грусти и меланхолии гораздо меньше, нежели сколько должен ее иметь шекспировский Гамлет».

Итак, вместе с Серовым Врубель создавал нового Гамлета. И этот Гамлет был мало похож на того, прежнего, сосредоточившегося на себе и в себе эгоиста — «гамлетика-самоеда». Новый Гамлет, плод их совместных трудов, — это Гамлет, убеждающийся или убедившийся в правоте своих подозрений, помрачневший, охваченный темной идеей мщения, собирающийся бороться с преступным миром, — романтический герой. И Маша представляла Офелию уже не той кокетливой кошечкой, какой была Офелия — Диллон в первом эскизе, а другом, сестрой, невестой, полной понимания, сочувствия. Так они решили вместе, обсуждая замысел новой картины, или так «срежиссировал» Врубель.

И вот уже написаны обе фигуры: сидящий в кресле Гамлет — Серов с мрачным тяжелым лицом, с запечатленным на нем выражением демонической ненависти и стоящая рядом с ним, участливо склонившаяся к нему Маша — Офелия.

По-видимому, размышления об образе датского принца тесно сплетались тогда в сознании Врубеля с его занятиями философией, тем более что Куно Фишер, главный «поводырь» Врубеля в этих занятиях, посвятил Гамлету специальную работу.

Рядом с головой Маши — Офелии написан, точнее, процарапан в красочном слое текст: «Сознание 1) Бесконечного, Перепутанность понятий о зависимости человека — 2) Жизни. Бесконечное и догмат, бесконечное и наука… бесконечное и догмат в союзе с сознанием, покуда нравственность зиждется на…»