Ворон
Шрифт:
Барахир улыбнулся и вытер широкий, черный ус, на котором туман собрался в несколько крупных капелек:
— Глупость! Скорее наша крепость сама развалится, чем падет это дерево! Посмотри какая мощь — оно стояло здесь еще до того, как наши прадеды заложили эту крепость! Да что там — она стоит здесь со дней, когда людей еще и в помине не было.
— Да уж — любишь ты этих эльфов!
— Ну, а ты, Брандир — почему ты их не любишь? Что за глупые предрассудки? Сколько мы живем бок о бок — хоть раз сделали они нам что-нибудь плохое, от чего можно было бы их бояться?! Так нет — почему то их считают опасными колдунами, и матери учат своих детей, что в лес ходить нельзя, что эльфы их околдуют, и никогда уже не выпустят из своего королевства! В этом есть правда: каждый, увидевший их красоты, сам не захочет уходить. Разве же не чарует тебя, Барахир, та дивная музыка, те ясные голоса, которые слышим мы иногда из леса?
— Так они и затягивают! Так, порой, хочется пойти, поближе послушать — иногда приходится руками за стену цепляться, а то ноги сами несут!
— Так разве это плохо?
— Наши дома здесь, а не в лесу, а эльфы бояться выступать против нас открыто, вот и затягивают напевами колдовскими.
— Ох — да слышал я уже эту басню, Брандир. — на ходу, любуясь мэллорном, говорил Барахир. — Выходит, что лучше сидеть в кабаке, да за кружкой кислого вина точить лясы, о том, какие эльфы плохие, да какие страшные… Глупо!.. Ну, ничего — завтра прекрасный праздник, завтра всей этой глупости конец настанет!..
Они проходили возле одной из башенок, и услышали голоса, которые доносились из нее.
— Да это ж, повелитель Хаэрон. — прошептал Брандир.
В это время дверь в башенке распахнулась, и за ней предстал правитель Хаэрон — статный мужчина с широким, открытым лицом, за его спиною виделись еще двое воинов, а так же, какой-то рыжебородый крестьянин.
Хаэрон выглядел встревоженным — он услышал голоса Барахира и Брандира, и теперь велел им зайти.
В башенке, от холодных, каменных стен веяло мощью, а в окошечко просунул недвижимое, серое щупальце туман, и замер так, словно бы подслушивая, но на него никто не обращал внимания. Хаэрон быстро прохаживался от стены к стене, и говорил:
— Сегодня я проснулся в прекрасном расположении духа. А что мне, право, было печалиться — впереди праздник — по приглашению короля эльфов, мой народ, должны отправиться к ним в гости, установить, наконец-таки, с лесным народом дружбу. Да что говорить. Я иду осматривать Туманград — он спит, как невинный младенец. И пусть спит-отсыпается перед грядущим торжеством! С улыбкой, иду к стенам, чтобы взглянуть на доблестных моих воинов, и что же. В башенке у ворот никого нет. Где Маэглин?
Воины пожали плечами.
— Так вот — ворота были приоткрыты, и за ними обнаружил я вот этого крестьянина.
Рыжебородый крестьянин поклонился Хаэрону, а потом и всем воинам (хоть это и было лишним).
Хаэрон продолжал:
— И он, этот крестьянин, прямо с порога выпалил мне такие новости, что хорошего настроения, как не бывало. Повтори-ка сказанное, да поживее.
Крестьянин еще раз поклонился Хаэрону, после чего, быстрым, заплетающимся языком, начал тараторить:
— Живем мы с женой, живем безбедно; живет у нас…
— Помедленнее, помедленнее, и ближе к делу. — осадил его Хаэрон, и, во время дальнейшей речи, все прохаживался, теребя маленькую свою бородку.
Крестьянин стал говорить очень медленно, выделяя каждое слово:
— Так вот вчера, стало быть, пошел я в наш лес по дрова. Шел, шел и, вдруг, заплутал. Хотел, значит, дерево познатней найти, чтоб дымок целебный от него шел — ась заплутал. Ну и там корень мне вздумал под ноги подвернуться…
Хаэрон еще быстрее стал прохаживаться между стен, и, в нетерпении, выкрикнул:
— Ты упал в овраг и услышал голоса?
— Да, да. — так же медленно продолжал крестьянин. — Слышу говорят. Обрадовался сначала, думал спросить — как из леса выбраться. Да, потом смекнул, что говорят то не по нашенскому, да и голоса то все такие грубые, будто дубины неотесанные. Я то и смекнул — хорошего от них ждать не надо — может и нежить какая, может и колдуны. Ну, перед тем, как из оврага выбраться — страсть как захотелось на них взглянуть. Значит, лег я на земельку и потихоньку стал пробираться — все б хорошо, только корешки прошлогодние подо мною шуршат…
— И увидел ты воинов? — вновь окрикнул его Хаэрон.
— Истинно, истинно воинов. — закивал крестьянин. — Да все не наших то воинов. Хоть я их сначала и не за людей, а за каких-то зверей принял. Были они, значит, в шкуры обернуты; все грязью покрытые; ну а волосы у них такие, что не поймешь — толи волосы это, толи шкура. Их там немного было, но откуда-то еще, издалече, целый рой голосов слышался — все таких же грубых. А потом — как волчище завоет! Ну, я и дал деру!
— От его деревни, до нашего города даже пешая армия доберется за один день. — заявил один из воинов.
Хаэрон остановился у окна, и хлестнул по щупальцу тумана — то разорвалось в клочья.
— Знаю…. Выходит, в моем государстве замечена армия, или, по крайней мере, большой вооруженный отряд. В это же самое время, ворота моего города стоят нараспашку, и нет ни этого Маэглина, ни ключей… Они, кем бы они ни были, могли бы ворваться и разворошить все это сонное царство. Хорош был бы праздник!
— Мне кажется… — начал было Барахир.
— Знаю, знаю, что тебе кажется. — перебил Хаэрон. — Крестьянин мог ошибиться — это могли быть какие-нибудь охотники зашедшие к нам с севера; или же, может, и отряд, каких-нибудь грабителей, которые никак с исчезновеньем Маэглина не связаны, и которым вообще нет дела до моего города… Что ж, хотелось, чтобы было так…
В это время, в окошке появилось еще одно щупальце тумана — оно выгнулось до пола, немного растеклось по нему, да так и застыло.
— Хотелось, что бы было так… — еще раз, пребывая в раздумьях, повторил Хаэрон. Вот повернулся к Барахиру и Брандиру. — К одному из вас у меня есть поручение. Это связано с эльфами.
— Я! — тут же вызвался Барахир.
— Хорошо. Ты отправишься в лес, разузнаешь — не известно ли им что-нибудь об Маэглине, и об тех появившихся в наших краях.
Барахир так и просиял от радости, хотя на какого-нибудь другого обитателя города подобное повеление произвело бы действие устрашающее, и он посчитал бы себя героем, отправляющимся на трудное и опасное задание.