Волгарь
Шрифт:
По приезду в Царицын направился Ефим к материнской избе, чтобы одарить родных. Была у него в душе надежда, что сумеет он примириться с семьей, и простит ему Дарья погубленного мужа. Плохо знал казак бабью натуру, думал, что самоцветными каменьями да златотканой материей сможет купить себе прощение. Да только просчитался есаул: когда Дарья в прошлый раз видела раненого брата, обычное сострадание смягчило ее сердце, но молодой удачливый есаул, гордо протягивающий ей подарки, своим самодовольным видом лишь всколыхнул в ее сердце горечь старой обиды.
Смирилась Дарья со своей тяжкой вдовьей долей, но простить брата не смогла. Потому-то гордо вскинула она голову и сказала, глядя прямо в глаза Ефима:
– Мне это все без надобности. Да и не приму я сих даров кровавых из рук убийцы.
Сказала так и, сурово поджав губы, ушла.
Целая буря чувств отразилась на подвижном лице Ефима: обида и унижение, стыд и ярость.
– Ну и живи, как сумеешь, коли такая гордая! – прошипел разозленный казак, кинул на стол кошель с деньгами, развернулся на каблуках и покинул избу, хлопнув напоследок дверью.
Когда Ефим, выходя из ворот, столкнулся с маленькой девушкой, лицо которой показалось ему смутно знакомым, он, ни слова не говоря, сунул ей в руки узел с подарками и размашисто зашагал прочь.
...Ануш стояла, словно потерянная, и радостная улыбка, что возникла на ее лице при виде Ефима, медленно исчезала, а темные глаза наполнялись слезами. Девушка поняла: что-то плохое произошло в доме, где нашла она приют в последние дни. Едисанка не стала смотреть, что было в том узелке, она отнесла его в маленький сарайчик, где лежал всяческий хлам, и сунула в первый попавшийся короб, а потом горько разрыдалась.
Как же ждала Ануш этой встречи! Как старательно учила чужие непослушные слова! Ей казалось, что сумеет она объяснить русскому витязю, что нет для нее никого милее, и что он обязательно поймет ее и, может быть, даже полюбит. А сегодняшняя встреча вдребезги разбила все мечты наивной девушки.
А в горнице в это время Евдокия распекала Дарью:
– И в кого вы у меня такие гордые уродились! Сначала один вытворял невесть что, лишь бы жизни хорошей не было, теперь ты кочевряжишься! Ну что за дело тебе, как Ефим добыл эти подарки, скажи ты мне на милость! На что детей растить будешь, а?
– Ты, матушка, на старости лет о Боге бы подумала! – холодно отвечала Дарья. – Я и так Ефимовы выходки долго терпела. Сколь я могу прощать? Он ведь об детях моих не думал, когда я в ногах у него валялась, за Никифора просила. Извел мужика моего на потеху своей гордыне, а теперь добрый стал, откупиться от своей совести решил. Нет уж, пусть всю жизнь помнит, что содеял!
Евдокия поняла, что зряшный разговор затеяла с дочерью и продолжать его дальше, только себя да ее мучить. Поэтому, повздыхав да поохав, принялась старуха проворить ужин.
А виновник бабьих споров да слез, кипя гневом, шел прямиком в кабак, желая залить злость доброй чаркой романеи. Мыслил Ефим, все более растравляя себя, что не стоит ни одна баба, даже если это сестра единоутробная, чтоб унижаться перед ней. Молчать должна баба да справно исполнять, что мужику пожелать вздумается. Когда же ввалились в кабак подначальные ему казаки, принялся потчевать их есаул, щедро прокучивая все, что добыл в походе. А после пятой чарки и думать забыл и о сестре, и о матери.
ГЛАВА 13
...После взятия одного маленького волжского городка пробирался есаул Парфенов со своими казаками по осенней беспутице к Разину под Симбирск. Хоть и легко досталась казакам победа, а неспокойно было на душе у Ефима. Под мерную поступь своего коня погрузился есаул в воспоминания недавних невеселых событий.
...Недолго просидел вольный атаман в Царицыне, пошла вся народная армия за своим предводителем брать города российские. Верили люди, что со Степаном Тимофеевичем, которого пуля не берет, не загинут они без вести, а отомстят своим обидчикам – боярам да приказным людям – и с богатой добычей по домам возвернутся.
Легендами обросло имя Разина, встречали его в городах, как отца родного, заступника и избавителя. Хоть и близилась осень, многие люди все еще шли к атаману со всех городов и деревень, так что армия Стеньки насчитывала более двадцати тысяч человек.
С такой-то грозной силой подошел Разин к Симбирску. Но, видно, пришла к концу его удача знаменитая: не удалось повстанцам взять город привычным наскоком да хитростью. Надолго пришлось завязнуть казакам под Симбирском. Сидел в городе воевода Милославский, а под началом его не смерды да холопы были, а дворянские дети да крепкие служилые люди, что справляли ратную службу сполна и на Стенькины прелестные речи не взялись и перебегать к нему в войско не спешили.
А еще полк воеводы Борятинского встретил повстанческую армию на подступах к городу, и хотя отбили казаки натиск стрельцов, но воевода увел свой полк с малыми потерями, не нарушая строя, да и встал недалече от города. Так что пришлось Разину воевать на две стороны, и прочно завяз он под Симбирском.
Потому-то и отправил он своих верных есаулов с отрядами брать малые городки, чтоб не стояло войско попусту, да не расходились пришлые крестьяне. И так уж изрядное брожение наблюдалось: многие людишки тянулись к Разину, да многие и уходили скоро, возвращались поближе к своим городкам да посадам, шарпали помещиков и дуванили их животы.
...Почти месяц не было Ефима под Симбирском, не знал есаул о тамошних событиях, потому выслал он наперед отряда человека, чтобы принес тот вестей от атамана. Уж недалече оставалось до города, когда возвернулся посыльный казак и принес неутешительные вести о том, что разбиты разинцы под Симбирском наголову, лишь малая часть огромного войска уцелела, немногие люди спаслись бегством на стругах.
Все казаки Парфеновского отряда слышали рассказ о страшном побоище, многие призадумались, стоит ли искать Степана Тимофеевича или лучше схорониться где-нибудь, раз столь большая сила обрушилась на повстанцев со стороны государя да бояр, что и их легендарный атаман устоять не смог. Стали они совет держать, тут-то и предложил Ефим своим казачкам не искать атамана, не прятаться, а пошарпать всяких торговых людей богатых, набрать животов поболее, чтоб было с чем домой вертаться.