Чтение онлайн

— Не подумайте чего плохого, — сказал Мотт. — Она была моей любовницей.

«И твоей, и Шумахера», — пронеслось в голове Кареллы.

Он с женой уехал из города в субботу, они провели целую неделю в Балтиморе, с сестрой жены, а вернулись только в следующее воскресенье. На следующий же день Сьюзен пришла в лавку. В понедельник, девятого июля. В обеденное время, с целью узнать, не забыл ли он кое о чем? Он ее сначала даже как следует не понял.

— Оу, — сказала она. — Ты вправду не догадываешься? Может, ты полагаешь, что такая девушка, как я, на каждом шагу встречается? Возможно, в следующий раз ты захочешь, чтобы я...

— Ну, — продолжал Мотт, — она намекнула на то, что мы... Мы с ней... Что она... Короче, сказала, чтобы я хорошенько подумал, прежде чем в следующий раз попросить ее... Вы понимаете. А если, мол, я стал забывать, что всякий раз надо платить ренту, она начнет подумывать о ком-нибудь другом, о том, кому будет с ней хорошо и кто сможет по достоинству оценить преимущество быть с ней так, как я с ней был. Она была в ярости. Я ее никогда такой не видел. И никогда не думал, что пользуюсь ею, понимаете? Думал, что ей это нравится. И я постарался объяснить...

Да, он старался объяснить. Но 9 июля — день выходной, праздник, и Мотт должен был уезжать с женой. Сьюзен знала, что он женат. И Сьюзен спросила, имел ли он понятие о том, как это унизительно, когда тебе звонит хозяйка квартиры и допытывается, скоро ли ей заплатят? Он это понимает или нет?.. И он пошел в банк, покуда она оставалась в магазине...

— Было как раз половина первого, банковская запись точна, — сказал Мотт.

И он принес деньги, и вдруг это опять та же самая Сьюзен, которую он всегда знал. Ну и вот, прямо в магазине она...

— Довольно, — вздохнул Мотт.

Они не стали выспрашивать, что она сделала прямо в лавке. Вместо этого Карелла спросил:

— Где вы были в ночь, когда ее убили?

— Дома. С женой, — ответил Мотт.

Изабелла Мотт — женщина бальзаковского возраста, среднего роста, с прямыми черными волосами и темно-карими глазами, к которым весьма подходил ювелирный гарнитур из бирюзы в серебряной оправе. Можно было подумать, что перед вами американская индианка, каковой она, впрочем, не была. Но в ее родословной, скорее всего, можно было обнаружить шотландско-ирландские корни, поди там разбери.

Они не сочли нужным ей говорить, что ее муж Томас еще не так давно услаждал себя связью с красивой молодой блондинкой, которую убили через восемь дней после того, как Томас виделся с нею последний раз. Детективы подумали, что всяческих драм и так предостаточно, зачем лишние? Просто они спросили ее, где он был ночью 17 июля... Это был вторник. Когда она поинтересовалась, почему они хотят это знать, они дали стандартный ответ: обычное расследование.

— Он был здесь, — сказала она.

— Как вам удалось это запомнить? — спросил Карелла.

Она ни на календарь не посмотрела, ни в книгу визитов...

— Лежала в постели больная, — ответила она.

— Ага, — проговорил Карелла. — Так.

— Чем вы были больны, мэм? — спросил Браун.

— В сущности, приходила в себя после операции.

— Какой операции? — поинтересовался Браун.

— Так, пустяки, — сказала она.

— Вы были госпитализированы?

— Нет; операцию сделали тем утром. Вечером Томми приехал за мной.

— Где делали эту операцию?

Полицейские подумали об аборте. Все смахивало на это.

— В Холлингсуорте, — сказала она.

Клиника неподалеку отсюда, в 32-м участке.

— И все-таки, какой характер носила операция? — спросил Карелла.

— Если уж вы должны знать, — сказала Изабелла, — это была чистка.

Карелла кивнул.

— Во сколько вы приехали из клиники?

— Примерно в четыре, в половине пятого.

— И вы утверждаете, что ваш муж был с вами?

— Да.

— А позже он куда-нибудь отлучался?

— В тот вечер?

— Да, вечером семнадцатого. Уходил он куда-нибудь после того, как вы приехали домой?

— Нет.

Твердо и категорично.

— Был дома всю ночь?

— Да, — отрезала она.

— Хорошо, благодарю вас, — сказал Карелла, а Браун мрачно кивнул.

На угловом указателе значились улицы Меридин и Купер, белые буквы на зеленом фоне. Одна надпись показывала на юго-восток другая на северо-запад. Под ними светло-голубыми буквами было крупно выведено:

НЕ ШУМЕТЬ! БОЛЬНИЦА

Напротив, наискосок улицы, огромные, ярко освещенные окна клиники Фэрли Дженерал взметали резкие бело-желтые всполохи в черное безлунное небо. Без четверти двенадцать, улица тиха и безлюдна. Редко-редко проезжал автомобиль, а вообще-то движения здесь почти не было: водители избегали эту улицу с ограничением скорости до двадцати пяти километров в час, предпочитали Аверелл, выходящую на мост.

Стоя здесь, в тени деревьев, можно было услышать стук собственного сердца — такая была тишина. Рука на рукоятке револьвера в правом кармане длинного черного плаща, опять, опять черного. Рукоятка нагрелась, хотя сначала была довольно холодной в глубине кармана. Теперь — теплее. Рука немного повлажнела, но не от волнения; такое проделывалось столько раз, что уже не так волновало. Влажность — от предвкушения, ожидания... Убить ее в тот момент, когда она выйдет из этих дверей. Выпустить в нее всю обойму. Убить.

Она должна будет выйти в полночь.

По понедельникам она работала в вечернюю смену, с четырех до полуночи. Такие вещи надо знать с точностью: кто, где и когда будет находиться. Иначе ошибок не избежать. Пока ошибок не было. Они могли бы допрашивать как и сколько угодно, но сбоев не было. Чересчур хитро, умно для них, вот что это такое. Все, что вам остается делать, так это показывать им то, что хочется осмотреть, говорить им то, что они желают от вас услышать. И они этим довольствовались. Да, да, вы только посмотрите, какого дурака с ней валяли. О, как легко их дурачить, очень легко. Изображайте из себя именно такую личность, какую они себе представляли. Не важно, что у вас на душе. Забудьте про душевную боль, страдание. Покажите им только видимость. Проиграйте роль, которую они же и сочинили. Стереотип, штамп, придуманный ими? Да, это я. Похоже? Правда? Разве это не я? Как вы думаете, кто я? Любое представление обо мне, созревшее в ваших мозгах еще до встречи со мной. Не так ли? Разве это — я?