Чтение онлайн

Напрягаясь, приподнял ее и уложил на мягкий диван.

Однако через несколько секунд я убедился в тем, что Ольге уже совершенно ничего не нужно. Пуля вошла не в спину, как я подумал вначале, а в затылок.

Я вздохнул. И словно этот звук послужил сигналом, поезд тронулся.

В противоположном конце вагона зазвучали шзи. Вероятно, возвращался проводник. Я решил было задвинуть дверь. Потом понял, что это не нужно.

В коридоре наверняка остались следы крови; проводник заметит их, поднимет тревогу и, во всяком случае, приготовится к неожиданностям.

Мне следовало действовать с опережением. Я встал лицом к двери, на самом пороге, занес над головой сцепленные кисти рук. Поезд набирал скорость. Поравнявшись с дверью нашего купе, проводник начал поворачивать голову. Я шагнул вперед и нанес удар. Бедняга вырубился без звука.

Мне нужно было в считанные секунды решить, как действовать дальше. Хотя думать тут, собственно было не о чем.

Ольга была мертва. И хотя очень нехорошо было по отношению к ней, к ее телу, к памяти о ней оставить ее вот так, другого выхода я просто не видел. Меньше всего сейчас мне нужно было затевать знакомство с милицией и доказывать, что к убийству ее я не имею отношения. Я подставил ее под пулю — да это скорее всего так и было. Потому что убить хотели наверняка не ее. И на пути пули, летящей в меня, оказалась Ольга. Не знаю, успел ли киллер увидеть свою ошибку, если целился действительно в меня?

Но для того, чтобы втолковать все это милицейским операм, понадобится, кроме расхода времени, рще и в какой-то мере раскрыться перед ними; а этого сейчас делать никак не следовало. Мои дела были важнее. Тем более что если кто-то и найдет стрелка, то уж не они, во всяком случае.

Сейчас надо было исчезнуть. Обдумать все можно и потом.

— Прости, Оля, — сказал я, глядя на нее. — И прощай.

Попрощался, потому что знал: на ее похоронах меня скорее всего не будет. А если и приду, то погляжу издали.

Я вышел на площадку. Отворил дверь. Поезд шел не очень быстро. Перед тем как спрыгнуть, я убедился в том, что купленной кассеты со мною нет, что она действительно оставлена в боксе, как и все прочее. Так что рисковал я разве что шеей. Я поднял мостик, спустился на нижнюю подножку и прыгнул так, как когда-то учили: вперед, сильно оттолкнувшись. Повезло, даже не упал и вовремя разминулся с мачтой контактного провода. И быстро пошел, чтобы поскорее покинуть полосу отчуждения.

В гостиничный номер я вернулся без особых происшествий в пятом часу дня. По дороге заглянул в камеру хранения Казанского вокзала за вещами; воротившись в отель, зашел было пообедать, чтобы потом никуда уже не выходить из номера; но из благого намерения ничего не получилось: я смог лишь поковырять вилкой заказанный кусок мяса с жареным луком, но в горло кусок не полез. Я даже не видел толком, что мне подали, потому что вместо столика перед глазами несмываемым стол-кадром стояло все то же: асфальт перрона и медленно оседающая на него Ольга а затем — стеклянная башня нового здания вокзала куда мгновенно метнулся мой взгляд в поисках убийцы. Но там никого, разумеется, не было видно. И снова — перрон, и снова — Ольга… В конце концов я оттолкнул от себя все съедобное, расплатился и хотел уже встать и топать восвояси, чтобы воспользоваться новым приобретением.

Мне нужно было поработать — не для собственного удовольствия, но чтобы хоть как-то привести в порядок нервы, а также и мысли, сильно разболтавшиеся после того, как умерла Оля. От этого лучше всего излечивает работа.

В пути до гостиницы мне никак не удавалось как следует сосредоточиться.

Я понял, что если я и не пол ный идиот, то, во всяком случае, личность совершенно безответственная. И добро бы это еще касалос только меня!

Я собирался встретиться с Ольгой. А накануне вечером в меня стреляли.

Чья это работа — выбор предоставлялся достаточно широкий. А если меня подкараулили в темноте и к тому же в месте, где я мог бы не оказаться, то нетрудно сразу сообразить тут, в отеле, как бы я ни преображался, за мной при глядывают и будут приглядывать, будут провожать Так и получилось. И я подставил невинную женщину. Она не играла никакой роли в наших делах. Одноразовая просьба, к тому же почти сразу отмененная, не в счет. Но женщина всегда считается слабым местом точкой давления на мужчину, наживкой, на которую его выманивают… Я надеялся, что если за мной от гостиницы пойдут, то я-то ускользну, хороший газетчик должен уметь внезапно появляться и исчезать. Но если мой разговор с Ольгой прослушивался, то установить ее адрес было делом простым. И они повели ее, чтобь выйти на меня там, где я меньше всего ожидал этого. То есть — я виноват в ее гибели, и только я.

Вернуть ее я не в силах, и никто другой — тоже. Но разобраться в случившемся — моя обязанность. Еще одно дополнение к планам и диспозициям. Сказано в суре восемнадцатой, называемой «Пещера», в айяте семьдесят третьем: «Неужели ты убил чистую душу без отмщения за душу?»

И далее, в восемьдесят третьем: «Мы укрепили его на земле и дали ему ко всему путь, и пошел он по одному пути».

Значит, дело это от меня не уйдет. Но всему свой черед, и довлеет дневи злоба его.

С такими мыслями вернулся я в свой номер, как уже сказано, без осложнений.

Мне предстояло прежде всего разобраться в истории вопроса, с которым была связана купленная за немалые деньги запись.

После попытки 2013 года, которая осталась в истории с названием «Кефирный путч», мысли о реставрации монархии, казалось, исчезли столь же незаметно, как перед тем возникли. Россиянам и без того приходилось думать о множестве вещей, куда более актуальных. Инфляция, с которой предполагалось покончить еще лет за двадцать до того, продолжала существовать и расти не очень торопливо, зато непреодолимо; она уверенно обгоняла рост доходов. Экономика по-прежнему хромала на обе ноги. Промышленность лихорадило, она то как бы взвивалась на дыбы, удивляя мир и, похоже, удивляясь сама великолепным темпам роста продукции, то небольшое время спустя неизменно падая, качество произведенных товаров по-прежнему не дотягивало до мирового Уровня. Там же, где России действительно было что показать — в оружейной и аэрокосмической промышленности и, наконец, в продуцировании идей, — ее всеми силами старались не выпустить на мировые рынки. Если же это представлялось уж никак невозможным, в игру вступал кто-то из «Великой триады», как тогда уже называли три глобальные финансово-промышленные группы стран: североамериканскую, дальневосточную и европейскую.

Вступая в игру, члены «триады» — кому первому удавалось — инвестировали не такие уж большие деньги в создание транснациональных (российско-чьих-то еще) компаний — и, пользуясь ими, как насосом, качали прибыль в свою пользу благодаря большому и многогранному опыту в этой области.

Что касается русских партнеров, то отдельные люди, работавшие в этих компаниях, сколачивали неплохие состояния, которые хранились, правда, отнюдь не в отечественных банках. Страна же в целом теряла все больше.

Государство пыталось огрызаться, прошло несколько крупных и многошумных процессов, успешно вытеснявших из телевизионных программ традиционные бесконечно-серийные мыльные оперы (тоже, кстати, главным образом не российского происхождения). Обвинители были сокрушающи, защитники — великолепны, судьи — величавы, приговоры — сдержанны, но деньги все равно не возвращались. Именно к тем временам относятся пресловутые «бунты пенсионеров», которые на самом деле, конечно, бунтами не были, они походили скорее — если пользоваться сравнениями из исторического ряда — на демонстрацию 9 января 1905 года: людей выталкивала на улицу безнадежность. В отличие от тех давних времен в стариков не стреляли и даже не очень разгоняли: ясно было, что — вследствие преклонного возраста и незавидного здоровья — далеко им не уйти и долго не продержаться. Так и получалось каждый раз, а всего этих бунтов было четыре. Бессмысленные, они тем не менее способствовали очередной смене власти, когда на место фашистов пришли интеллигенты. Событие, на положение дел в стране (если говорить не о содержании пропаганды, а о вещах реальных) никак не повлиявшее, да и не способное повлиять. Так обстояло дело к 2017 году…