Чтение онлайн

– Глаза? – удивился Шарыгин. – А разве пиво глазами пьют?

– Да нет, конечно, – улыбнулся Кирилл Мефодиевич. – Это я вам так, для общей эрудиции сообщил.

И пошел наполнять свою гамбургскую кружку. И что характерно, футляр потащил с собою, не рискнул расстаться с дорогим предметом.

Тут Михаил и понял окончательно, что новый его знакомый не случайно пропустил мимо ушей слово «валторна». Видно, слишком много оно для него значило.

Вернулся Симфонякин быстро. Поставил на стол кружку с зеленоватой пенистой жидкостью и сказал:

– Я вижу, вы предпочитаете «Жилохвостовское классическое»?

– Да, – сказал Шарыгин, – в вопросе пива я типичный ретроград.

– А все-таки. Как относитесь к «Капустному крепкому»?

– Это в котором, вместо хмеля вымоченные в спирту качанные лопухи используют?

– Ну да.

– Отрицательно, Кирилл Мефодиевич. Я вам как химик скажу, молодежь ищет в них галюциногенные эффекты.

– Интере-е-есно! – протянул Симфонякин. – Вы химик и одновременно системотехник?

– Ну, почти, – смутился Шарыгин, отмечая цепкую память собеседника.

Ведь химиком-то он был в далекой, совсем другой жизни, и в планы его совсем не входило вспоминать об этом теперь, просто вырвалось непроизвольно.

– А вы, я вижу, любитель «Мышуйского изумруда»? – вежливо поинтересовался Михаил, уводя разговор в сторону.

– О да! Неповторимый аромат.

– Трудно спорить с таким утверждением. Но, на мой взгляд, там все-таки слишком много разной травы.

На том разговор о пиве сам собою увял, и подошло-таки время поговорить о музыке. Шарыгин начал издалека:

– А вы хоть знаете, что означает само слово «валторна»?

– Аск! – удивил собеседника Симфонякин, ведь внешне он не только на музыканта не походил, но и на работника санэпидстанции с трудом смахивал, тянул максимум на бригадира слесарей. – Слово «валторна» происходит от немецкого Waldhorn – лесной, то есть охотничий рожок. И, между прочим, молодой человек, я с юных лет страстно любил охоту, с армии еще. А служить мне пришлось, прошу заметить это особо, в войсках связи, то бишь радистом отбарабанил я полтора года после учебки. Потом остался на сверхсрочную, и вот уже в звании прапорщика был фактически егерем, ведь часть стояла в тайге, а там дивные охотничьи угодья. Уж не знаю, как из Москвы, а местные обкомовские регулярно приезжали пострелять крупную дичь. Впрочем, из-за вашего вопроса я совсем не о том рассказывать начал.

Шарыгин сделал большой глоток и предложил робко:

– Ну, так рассказывайте о том.

И Кирилл Мефодьевич Симфонякин, опрокинув в себя добрых полкружки «Мышуйского изумруда», начал весьма душещипательный рассказ.

Оказывается, и войска связи, и медучилище с городским СЭСом на финише – все это не более чем ошибки молодости. Даже охота – строго говоря, просто хобби, а серьезным увлечением и самой затаенной детской, а после юношеской мечтой, перешедшей во взрослые закидоны, или, по научному выражаясь, комплексы – было у него глубоко запрятанное желание стать музыкантом. Причем, играть хотелось именно на валторне – на том самом романтичном старонемецком охотничьем рожке. Но жизнь – штука жестокая и скучная. Короче, не удалось Симфонякину к его сорока годам научиться играть ни на чем. Даже на тривиальной гитаре. Какая уж там валторна!

Но, говорят, у мужчин сорок лет – возраст критический, переломный, вот и решил наш герой, что теперь пора. И так ему захотелось на валторне играть – мочи нет. Гори все огнем, а он должен стать музыкантом. Ну, сунулся в один магазин, в другой, туда, сюда – нет в Мышуйске валторн. Ни в музтоварах, ни в ресторанных оркестрах, ни в театре, а в филармонии, сказывали, была одна, да ее раздавил по пьяни упавший в оркестровую яму дирижер. Крепко раздавил, в лепешку, потому что в кармане у него лежала квадратная тяжеленная бутыль с джином «Гриннолс». В общем, сдали тогда инструмент как ценный лом цветного металла на Мышуйский комплетковочный завод, в пробочно-крышечный цех.

Узнав об этой печальной истории, Симфонякин чуть было не запил, да денег, к счастью, совсем не оказалось, и махнул он с горя за город, развеяться на родных просторах, по осеннему лесу побродить. Однако пока ехал в автобусе, растрясло Кирилла, облегчиться захотелось. Просто зайти за остановку на обочине пустынного шоссе внутренняя интеллигентность не позволила – в яркий солнечный день присаживаться где попало – моветон! Ну и рванул к ближайшим кустам.

Вот так расстроившийся живот и вывел к находке. А иначе на кой ляд было в придорожные кусты сворачивать? Грибы там вряд ли водились, уж слишком близко от дороги. Зато водилось в тех зарослях нечто иное. В неглубоком овражке лежала сумка не сумка, сундук не сундук… Какие-то старомодные слова на язык просились: кофр, баул, саквояж. Да уж больно чистеньким был этот кофр, словно его пятнадцать минут назад потеряли, а не в прошлом веке и даже не в прошлом году бросили за ненадобностью. Кирилл Мефодиевич мрачными подозрениями не страдал, терроризма не боялся, потому из простого человеческого любопытства саквояж этот сразу и открыл, не прислушиваясь и не принюхиваясь. А там!..

Ну прямо как в сказке. Аккуратный футляр столь желанной формы и в нем – ОНА. Чистым золотом сияющая настоящая новехонькая валторна.

Нужно ли пояснять, что по лесу бродить стало Кириллу Мефодиевичу не за чем. Ошалев от свалившегося на него счастья, он даже не в силах был задуматься, откуда оно, и как здесь оказался сей странный предмет, чей он, в конце концов. Про подозрительный кофр позабыл вовсе. Футляр – в охапку, бегом к остановке, а тут и автобус обратный до города подвернулся. Дорогой уже подумалось, что стоило бы, конечно, повнимательнее содержимое сумки той изучить – вдруг в ней еще что-нибудь лежало.

«Ну, не возвращаться же после такой находки. Да и нет там ничего, в этом дурацком саквояже, – уговаривал он себя. – Опять же, здоровенный такой! В квартирке маленькой холостяцкой и без того не провернуться из-за кучи ненужных вещей…»

И вот Кирилл Мефодиевич дома. Открыл футляр. Бережно, благоговейно взял в ладони валторну. На улице уж холодно было по-осеннему, а металл показался на удивление теплым. «Ну прямо как живая!» – промелькнуло в голове. И он мысленно обратился к инструменту: «Не обидеть бы мне тебя, милая. Ведь я же еще совсем чайник. Неумёха. Может, расскажешь, как на тебе играть?»

И в ту же секунду раздались тихие звуки. Кирилл Мефодиевич вздрогнул, испуганно огляделся, не понимая, что это. Не за себя боялся – за нее. Потом внимательнее прислушался и понял, что ноты, отрывистые, но чистые аккурат из раструба валторны льются. И даже не удивился, только расстроился, что нотной грамоты не знает и записать не сумеет. А звучала мелодия очень миленько, только странно как-то, немузыкально, словно бы все на одной ноте… И тут его осенило. Да это же не музыка никакая – это азбука Морзе! Вот когда знания радиста пригодились! Стоило понять принцип, мозги переключились, и он уже через секунду расшифровал первое слово, одновременно догадавшись, что валторна давно и упорно повторяет одну и ту же фразу: «Давай поговорим». Правильно подмечено: от счастья глупеют.