Шрифт:
На некоторые огорчения мы реагируем приступом щедрости. Томно зрелая Эстер в то время с горящими глазами тусовалась в "Ржавой ложке", ненавидя свой нос шестеркой и изо всех сил подтверждая неудачную поговорку старшеклассников "Все уродки дают". Несчастный Стенсил искал кого-нибудь, дабы излить душу, и отчаяние Эстер сверкнуло для него надеждой; излияния души тянулись до печальных летних предвечерних часов, во время прогулок среди пересохших фонтанов, выцветших от солнечных ударов витрин, кровоточащих смолой улиц, и в конце концов их отношения стали субъектом "отцовско-дочернего контракта", но были достаточно будничными, чтобы контракт подлежал расторжению в любой момент по желанию одной из сторон и не включал в себя пункт о смерти. Однажды Стенсил с доброй иронией подумал о том, что знакомство с Шунмэйкером было бы для Эстер лучшим сентиментальным подарком-пустячком; соответственно, в сентябре знакомство состоялось, и Эстер без всяких церемоний легла под ножи и массажерские пальцы Шунмэйкера.
В тот день в приемной, словно специально для нее, была подобрана галерея уродов — будто из полицейского фотоархива. Лысая безухая женщина, кожа которой от висков до затылка лоснилась и сияла, разглядывала золотые часы с чертиками. Рядом с ней сидела девушка с тремя параболическими маковками, которые торчали из волос, продолжавших шкиперской бородкой расти по обе стороны ее густо усеянного прыщами лица. Изучая "Ридерс Дайджест", напротив сидел пожилой джентльмен в габардиновом костюме цвета мха, у которого не было верхней губы, но зато — третья ноздря и набор разнокалиберных зубов — покосившихся и скучившихся, как надгробные камни после торнадо. И, наконец, в дальнем углу, ни на кого и ни на что не глядя, располагалось бесполое существо с врожденным сифилисом, который поразил кости и разрушил их настолько, что его серый профиль представлял собой чуть ли не прямую линию, нос висел простым клочком кожи и доставал почти до рта, подбородок продавился сбоку в форме глубокой воронки с радиальными морщинами, веки сомкнуты под той же самой неестественной тяжестью, что спрямила все остальные черты профиля. Эстер, еще не утратившая впечатлительности, отождествила себя со всеми разом. Все это лишний раз усугубляло ощущение чужеродности, заведшее ее в постель ко многим из Больной Команды.
В первый день Шунмэйкер проводил предоперационную рекогносцировку на местности — фотографировал лицо и нос под разными углами, делал анализы на наличие инфекции в верхних респираторных путях, проверял реакцию Вассермана. Ассистировавшие Ирвинг и Тренч сделали два слепка, или "посмертные маски". Ей дали две бумажные соломинки, чтобы можно было дышать, и она, на свой детский лад, подумала о ларьках с газировкой, вишневой «коке» и "Истинных исповедях".
На следующий день она снова пришла. Слепки лежали бок о бок на столе Шунмэйкера.
— У меня появились близнецы, — хихикнула она. Шунмэйкер наклонился и щелчком сшиб у одной из масок гипсовый нос.
— А теперь смотри, — улыбнулся он. У него в руках, как у мага, появился кусочек глины, и он поставил его на место отбитого носа. — О каком типе носа ты мечтаешь?
О каком же еще? Конечно об ирландском, вздернутом. Все они хотят такой. Никому из них даже в голову не приходит, что курносость — такой же эстетический недостаток, как и еврейский нос, только наоборот. Лишь немногие просили его сделать «правильный» нос — с прямым основанием, с кончиком, который и не загибался бы крючком и не был бы вздернут, а колумела, разделяющая ноздри, смыкалась бы с верхней губой под углом 90 градусов. Все же остальные подтверждали его тезис о том, что любые коррекции — социальные, политические, эмоциональные — тяготеют к диаметральной противоположности, вместо того, чтобы искать золотую середину.
Пара артистичных росчерков пальцами и поворотов кисти.
— То есть, вот так? — Ее глаза загорелись, она закивала. — Понимаешь, он должен гармонировать со всем остальным лицом.
Такой нос, конечно же, не гармонировал. Все, что вообще может гармонировать с лицом — если смотреть с гуманистических позиций — это, очевидно, только то, с чем данное лицо родилось.
— Но, — склонен был он рационализировать, — гармония гармонии рознь.
Итак, нос Эстер. Он должен соответствовать тому идеалу красивого носа, что установлен фильмами, рекламами и журнальными иллюстрациями. "Культурная гармония", как называл это Шунмэйкер.
— Ну что ж, тогда попытаемся на следующей неделе. — Он дал ей время. Эстер трепетала. Это было, как ждать собственного рождения и вести переговоры с Богом — спокойно и деловито — о том, какой именно ты хотела бы появиться на свет.
На следующей неделе она пришла точно в назначенный срок — внутри все сжато, чувствительность кожи повышена.
— Проходи. — Шунмэйкер нежно взял ее за руку. Она почувствовала легкую пассивность и даже некоторое сексуальное возбуждение (самую малость). Ее усадили в зубоврачебное кресло, наклоненное и подготовленное Ирвинг, парившей вокруг, словно служанка.
Носовую часть лица Эстер протерли зеленым мылом, иодом и спиртом. Волосы в ноздрях выдернули, а преддверия обработали антисептиками. Потом ей дали нембутал.
Ожидалось, что препарат успокоит ее, но производные барбитуровой кислоты действуют на разных людей по-разному. Возможно, сексуальное возбуждение тоже сыграло свою роль, но как бы то ни было, когда ее ввели в операционную, она находилась на грани горячки.
— Лучше бы ей дали гиосцин, — сказал Тренч. — Полная амнезия, говорю вам.
— Потише, тормоз, — резко ответил доктор. Ирвинг занималась его арсеналом, а Тренч привязывал Эстер к операционному столу. У пациентки был дикий взгляд; она тихонько всхлипывала и, похоже, уже почти передумала.
— Уже поздно, ничего не поделаешь, — с ухмылкой успокаивал ее Тренч. Теперь лежи тихо.
Все трое были в хирургических масках. Эстер показалось, что в их глазах вдруг появилась недоброжелательность. Она затрясла головой.
— Тренч, держи ей голову, — раздался приглушенный голос Шунмэйкера, — А ты, Ирвинг, будешь анестезиологом. Тебе нужна практика, детка. Принеси-ка новокаин.
На голову Эстер положили стерильные салфетки, а глаза закапали касторкой. Лицо снова прошвабрили, но на сей раз — метафеном и спиртом. Глубоко в ноздри втолкнули марлевые тампоны, чтобы антисептики и кровь не попадали в глотку.
Ирвинг вернулась с новокаином, шприцем и иглой. Сначала она сделала уколы в кончик носа — по одному на каждую сторону. Потом — инъекции вокруг ноздрей, дабы заморозить alae — носовые крылья. Ее большой палец неизменно доводил поршень до упора.
— Вставь иглу побольше, — спокойно сказал Шунмэйкер. Ирвинг выудила из автоклава двухдюймовую иглу, которая легко вошла под кожу, и сделала все уколы — вверх по каждой стороне носа от ноздри до лба.
Эстер никто не говорил, что операция — это больно. А уколы оказались очень болезненными, — никогда раньше она не испытывала такой боли. Ей хотелось корчиться, но свободными оставались только бедра. Тренч придерживал ей голову и оценивающим взглядом искоса смотрел, как она — привязанная извивается на столе.
Новая порция анестетиков — внутрь носа: Ирвинг воткнула иглу для подкожных инъекций между верхним и нижним хрящами, которая дошла до глабелы — бугорка между бровями.
Серия инъекций в септум — костно-хрящевую стенку, разделяющую две половинки носа, — и анестезия завершена. Тренч не упустил сексуальную метафору этого процесса. Он все время монотонно повторял: "Засовывай… высовывай… засовывай… о-о-о это было хорошо… высовывай…", и где-то над глазами Эстер звучало его тихонькое похихикивание. Ирвинг всякий раз сердито вздыхала. Казалось, она вот-вот скажет: "Ох уж мне этот мальчишка!"