Чтение онлайн

Однако говорить с Мейстралем оказалось совсем несложно.

– Стенсил видел вашу исповедь, предназначенную для Паолы.

– Тогда вы знаете, – сказал Мейстраль, – что своим появлением на свет эта исповедь обязана некоему Стенсилу.

Стенсил опустил голову.

– Возможно, он его отец.

– В таком случае, мы с вами братья.

У Мейстраля обнаружилось вино, которое пришлось весьма кстати. Повествование Стенсила затянулось далеко за полночь, и при этом он то и дело едва не срывался на крик, как будто наконец получил возможность оправдать всю свою жизнь. Мейстраль хранил вежливое молчание и терпеливо ждал продолжения всякий раз, когда в рассказе Стенсила возникала заминка.

В ту ночь Стенсил изложил всю историю V. и еще больше укрепился в своем давнем подозрении, что она сводится лишь к постоянно возникающему инициалу да нескольким неодушевленным предметам. Только однажды, когда он пересказывал историю Мондаугена, Мейстраль прервал его:

– А, тот самый стеклянный глаз.

– Вы… – Стенсил вытер пот со лба. – Вы слушаете как священник.

– Занятно, – улыбнулся Мейстраль. И когда Стенсил закончил, сказал:

– Вы читали мою апологию. Кто же из нас священник? Мы исповедались друг другу.

– Только не Стенсил, – уперся Стенсил, – Это се исповедь.

Мейстраль пожал плечами:

– Зачем вы приехали? Она же мертва.

– Он должен это выяснить.

– Мне так и не удалось найти тот погреб. Даже если бы я его нашел, толку было бы не много – там, наверное, все давно перестроили. Необходимое вам свидетельство лежит глубоко под землей.

– Да, слишком глубоко, – прошептал Стенсил. – Стенсил уже давно во всем этом увяз.

– Л я заблудился.

– Может, вам это привиделось?

– Вполне возможно. Всегда сначала заглядываешь внутрь себя, верно? Чтобы понять, чего не хватает, какой пробел можно заполнить с помощью «видения». В тот момент моя душа представляла из себя один сплошной пробел и у меня был слишком большой выбор.

– Вы только что вернулись из…

– Да, я думал о Елене. Латинянам свойственно все облекать в сексуальные покровы. Смерть становится прелюбодеем или соперником, возникает потребность увидеть хотя бы одного поверженного соперника… Но я к тому времени слишком пропитался чужой культурой. Настолько, что, наблюдая происходящее, уже не мог ощущать ни ненависти, ни торжества.

– Только жалость. Вы это имеете в виду? По крайней мере, если судить по тому, что Стенсил прочитал. Вычитал. Не знаю…

– Скорее пассивность. Безразличие, свойственное камню. Инертность. Я вернулся – нет, скорее, вошел в состояние камня, насколько это было возможно.

Через какое-то время Стенсил просветлел и сменил направление:

– Знак. Гребень, туфля, стеклянный глаз. Дети.

– Я не обращал внимания на детей. Я смотрел в основном на вашу V. Я не вглядывался в лица детей и не узнал никого из них. Нет. Возможно, некоторые не дожили до конца войны, а некоторые потом эмигрировали. Можете поискать их в Австралии. Поспрашивайте у ростовщиков и в антикварных магазинах. Но если вы в отчаянии решите дать объявление: «Просьба ко всем, кто участвовал в разборке священника…»

– Перестаньте.

В течение нескольких следующих дней Стенсил изучал описи вещей в антикварных лавках и ломбардах, расспрашивал старьевщиков. Заглянув как-то утром в жилище Мейстраля, он застал там Паолу – она заваривала чай для Профейна, который, закутавшись в одеяло, лежал на кровати.

– У него лихорадка, – сообщила она. – Переусердствовал со спиртным и прочей заразой в Нью-Йорке. Он почти ничего не ел с тех пор, как мы приехали на Мальту. Бог знает, где он питался все эти дни. И какую воду пил.

– Я поправлюсь, – простонал Профейн. – Нам не впервой, Стенсил.

– Он говорит, что ты на него взъелся.

– О, Господи, – сказал Стенсил.

На следующий день удача на мгновение улыбнулась Стенсилу. Лавочник по имени Кассар сказал, что видел стеклянный глаз вроде того, который ему описал Стенсил, у одной девушки здесь, в Валлетте. Ее муж работал механиком в гараже, где Кассар ремонтировал свой «моррис». Чего только не сулил Кассар, чтобы получить глаз, но глупая девчонка ни за что не хотела с ним расставаться. Твердила, что это, мол, ее талисман.

Она жила в многоквартирном доме. Оштукатуренные стены, ряд балконов на верхнем этаже. Дневной свет «сжег» все промежуточные тона между белым и черным, уничтожив размытые контуры, расплывчатые пятна. Белый был слишком белым, черный – слишком черным. От этого контраста у Стенсила заболели глаза. Цвета почти исчезли, перейдя на сторону либо белого, либо черного.

– Я выбросила его в море. – Руки вызывающе уперты в бока.

Стенсил неуверенно улыбнулся. Куда девался заветный талисман Сиднея? Исчез в морской пучине, вернувшись к своему владельцу. Свет, пробившись сквозь окно, упал на вазу с фруктами – апельсинами, лаймами – и выбелил их, и вычернил тени под ними. Какой странный сегодня свет. Стенсил вдруг ощутил усталость, почувствовал, что не может – по крайней мере сейчас – продолжать поиски; ему хотелось лишь одного – уйти. И он ушел.

Призрачно-бледный Профейн сидел в потрепанном цветастом халате Фаусто Мейстраля и мусолил окурок несвежей сигары. Злобно посмотрел на вошедшего Стенсила. Стенсил проигнорировал его взгляд, плюхнулся на кровать и проспал беспробудным сном двенадцать часов.

Он проснулся в четыре утра и пошел сквозь разлитую в воздухе фосфоресценцию моря к Мейстралю. Сквозь полумрак просачивался рассвет, постепенно делая освещение привычным. Несколько шагов по грязной дорожке и двадцать ступенек вверх. В комнате горел свет.

Мейстраль спал, сидя за столом.

– Не преследуйте меня, Стенсил, – раздраженно пробормотал он все еще сонным голосом.

– Стенсил сам чувствует, что его кто-то преследует, и это чувство передается другим. – Стенсил поежился.

Они сели пить чай из кружек с отбитыми краями.

– Она не могла умереть, – сказал Стенсил. Потом почти выкрикнул: – Я чувствую, что она в городе.

– В городе?

– В этом свете. Это как-то связано со светом.

– Душа есть свет, – заметил Мейстраль. – Значит, это присутствие?