Чтение онлайн

Остро и пугающе резанул знакомый, чужой запах. Рысь обернулась и пружинисто, из последних сил, отпрянула в сторону. Инстинкт самозащиты тут же привел ее в боевую готовность; уже не болела спина, не ныло ухо, а в груди, разрываясь на части, бесстрашно клокотало сердце бойца.

Могучий волк набросился сходу, но проскочил; верткая рысь все же сумела уйти от первого удара. Противник был силен, хотя и изрядно потрепан. Для него – это враг, безжалостный и злобный убийца семейства; его невинных волчат, которые лежат там, рядом с окровавленной матерью, навсегда застывшей в смертном порыве отмщения, безжалостной к врагу, но убитой им.. Еще не оплаканная волком, она уже не узнает, что месть пришла и, что еще долгие зимние ночи будет безудержно плакать тайга, разрывая на части простуженное холодом пространство, вторя надрывному вою одинокого бродяги, не нашедшего должного выхода неудержимой злобе, какая вверглась в душу тем страшным осенним днем.

А что же рысь?… Убитая почти мгновенно от яростного напора нападавшего, она не дала ему полной физической и нервной разрядки, не высвободила от страданий и мук одинокого прозябания: без сородичей, без стаи, без чьего-либо сочувственного участия, от тоскливого, полуночного воя, отчаянного и надрывного голодного плача, от охватившей всецело безысходной тоски…

Злость, усиленная порывом безудержной мести, и без того сурового лесного зверя, невольно превратила его в мохнатый и неугомонный комок отмщения всему, что неловко и неосторожно вставало на пути. Сил хватало даже при не желательных встречах с медведем. Косолапый, ко времени наедавший жир, негодовал на подобного наглеца, однако измотанный и покусанный до неузнаваемости с ревом все же бежал прочь от страшного серого чудовища, лишившего его столь изумительной возможности- сладко спать в зиму. Доставалось разумеется и наглецу; само- собой, за столь великую дерзость иной платит и дороже…

В пору холодов волк так и не смог объединиться со стаей. Все больше бродил один, не находя покоя даже среди своих. Избрав одиночество, он окончательно покинул стаю весной, не предприняв даже попытки обзавестись новой подругой, забыть прошлое.

Неведомая сила неумолимо гнала его вперед. И не на миг не угасала кровавая жажда неутолимой мести. В самый разгар зимы, в одной из немногочисленных стай, он насмерть задрал вожака и скрылся, не желая даже возглавить озадаченных сородичей; непобедимый, гордый и уверенный в своих силах одиночка. В любой схватке противник вдруг неожиданно представлялся ему той ненавистной злодейкой- рысью и, вся ярость, бурлящая и клокочущая, подобно кипящей смоле, обрушивалась на несчастного.

Так продолжалось все лето и осень… Вновь пришедшей зимой, зверье не смыкавшее глаз, разбегалось по норам, пряталось под пушистыми кронами деревьев, или попросту уходило куда подальше, заслышав среди томительной тишины дикий, пугающий вой.

Этот оставленный без участия плач уже знали в округе; не одна шкура была порезана мощными клыками неугомонного хищника, не один, решившийся оказать сопротивление, корчась в предсмертных судорогах, жалел о случившемся, но силы уже навсегда покидали его. В слепом отмщении рос опыт, усиливая ярость и злобу, крепло и набиралось энергии молодое, могучее тело зверя. Ему всюду мерещились широко раскрытые, мутные глаза волчицы; и в ночь, и в непогоду, и в радостный прогляд солнца. Лишь длинно-лапая смерть способна была, теперь, отделить все его помыслы, тревоги и поступки от несокрушимого, могучего тела, от неодолимой жажды мести.

Тайга томила ожиданием неминуемых, случайных и преднамеренных, встреч и столкновений с ее таинственными, и порой, опасными обитателями. Волк оставил хорошо знакомые, хоженые тропы, где каждый запах безжалостно напоминал о былом.

Его манили и звали новые, неведомые лесные просторы, где не мечены следом территории, где не витает живой, парящий в туманной дымке, дух волчицы. Ее мертвые, не стираемые памятью, остекленевшие глаза, то и дело вставали перед взором, бороздили чащобы, возникая в таинственных и темных провалах седого леса, рвали сердце неестественной болью, унесшейся в былое трагедии. Зверь приостанавливал бег, садился на задние лапы и ждал… Видение растворялось где-то впереди, среди ветвей и тогда, с новой силой, сотрясая безмолвные пространства, раздавался пугающий безысходностью вой. А зимний лес все гасил и гасил его простуженные, надсадные хрипы, словно выказывал свое безучастное равнодушие, в котором ему не было равных.

Лишь эхо, отзываясь в далеком, задутом пургой распадке, еще больше усиливало печаль, да тоску приходящего времени. Странная сила в волчьем вое; она то пугает, то томит, зовет и просит участия, то негодует, слепо приковывая к себе…

И вот встреча; ее приход был предопределен, неминуем, зрел и ощущался.

Слева, со стороны открытого от леса подножья пологого увала, куда успел выбежать пришелец; из молодого и редкого подлеска, в его направлении следовало три волка. Небольшую группу отбившихся от стаи сородичей, словно вынесло к нему на встречу.

Волк остановился сразу, как только заметил передвижение близких по крови. Поднял и вытянул вперед облепленную инеем морду, потянул воздух – замер, устремив немигающий взгляд на чужаков. Его длинный, неподвижный хвост, едва шевеля концом, походил на стрелу, готовую вот-вот сорваться, увлекшись стремительным полетом. Перед ним стояли полноправные хозяева здешних мест, вовсе не собиравшиеся уступать кому-либо своего законного права на господство. Однако быть подвластным чьей-либо воле, давно не входило в правила гостя.

Ухнул хищный филин. Что ему нужно здесь, в эту пору? Где- то далеко, в чаще, насвистывал себе снегирь- ему все равно. Белка, любитель тишины и покоя, щелкнула, махнула вверх, сбивая с веток пушистую кухту; знать чувствовала зреющую тревогу и опасность- беспокоилась.

Заметив чужака, тройка волков остановилась. Послышался тонкий, икающий вой, вперемешку с клокочущим, грубым ворчанием; наверняка выражающим зреющее недовольство. Волки повернули в сторону гостя и стали быстро приближаться. Одинокий, могучий зверь стоял неподвижно, не шевелясь, словно не чувствуя угрозу и ощущение не уюта. Инстинктивно он чуял, что здесь его не ждали; в этих краях он незваный, нахальный гость-чужак, нагло нарушивший неписанный закон, а значит придется оспаривать право на беспрепятственные прогулки по чужой территории.

В противном случае, проваливать, пока еще в жилах течет горячая кровь – закон тайги.

К тому же волки были совсем иной породы, чем его северные предки, что настораживало и беспокоило гостя. Рыжевато- бурый оттенок делал их похожими на больших лисиц, с явно уступающими им по пышности и красоте, хвостами. С такими, матерыми с виду, сородичами волку встречаться не приходилось; знать далеко ушел от родных мест.

Зрела растущая тревога. По всему чувствовалось, что серому бродяге окажут должный отпор; милость не последует. Да он бы и не принял ее…

Мало-помалу неприятель скрадывал расстояние. Волк терпеливо ждал, гордо подняв лохматую голову, не делая ни единого движения. Лишь легким оскалом недоверия морщило нос, но от этого не удержаться.

Лавина рыжих налетела сходу но, видя перед собой грозного противника, остановилась в нерешительном ожидании. Двое молодых, но видимо уже опытных переярков, рослых и сильных, оскалив клыкастые пасти и ворча от негодования, стали медленно и осторожно обходить чужака со стороны. Вблизи волки выглядели уже вовсе не рыжими, как казалось, а темно-бурыми, со спины и, лишь к худым провалам боков окраска менялась, светлея.