Чтение онлайн

— Квартира Розали была дешевле нашей, ну, мы и переехали к ней, — говорит Мэри. — Мы всего два месяца как живем отдельно.

— Розали недурно готовит, — говорит Клемент, — но салаты не по ее части. Она мелко-мелко рубила все подряд. Сначала салат, потом огурцы…

— В кожуре огурцов нет ничего питательного, — поучает Мэри, — но мы ее не выбрасываем, используем для косметических целей. Бедняга Розали, после того как мы переехали, осталась один на один со своим изрубленным в лапшу салатом.

— С нарезанными так крупно, что не засунешь в рот, помидорами, — говорит Клемент, — с перезрелыми оливками без косточек.

— Бедняга Розали, — кричит Розали. — Осталась один на один с дырявой дверью кладовки.

— Мы проделали в двери дыру для динамика нашего проигрывателя, — объясняет Клемент.

— Они всегда дырявят двери кладовок, — вклинивается Розали.

Юна, донельзя законопослушная, втайне ужасается таким великолепным пренебрежением к правам квартирохозяина. Но когда Розали выходит, Юна поспешает в ванну: не дай Б-г, Чаймсы причислят и ее к тем, кого не загнать в душ.

После ужина Клемент спрашивает Юну, что она хотела бы послушать, и Юна, ничего в музыке не смыслящая, робея, называет «Микадо» [12] .

— Вам «Микадо» не противопоказан? — беспокоится она.

— Нам ничто не противопоказано, — говорит Клемент. — Бах, джаз, блюз…

— Учти, — наставляет Юну Розали, — Чаймсы — люди возрожденческие, широкие.

— Особенно я. — Мэри прыскает совсем по-детски — такая у нее манера, ни с того ни с сего плюхается на пол по-лягушачьи и пыхтит, как паровоз; Клемент меж тем считает до пятидесяти.

— Это для обезболивания родов. Так предвосхищаются схватки, — говорит он и ставит «Микадо».

Мэри крутит ногами в воздухе.

— Слышь, зайка, а Юна сказала, что поможет нам с каталогом пластинок.

Юна вспыхивает. Ничего такого она не говорила, но такая мысль у нее была, вернее, она надеялась, что ее попросят именно об этом. Как только Клемент догадался, уму непостижимо.

— Чур, не я, — Розали растягивается на диване.

Розали — жутко ленивая и некомпанейская, решает Юна и, желая показать Чаймсам, что она совсем не такая, опускается на пол рядом с Мэри и изготовляется приступить к делу. Мэри дает Юне пачку библиотечных карточек и свою авторучку, а Клемент вынимает пластинки из конвертов и читает дату записи, номер по Кешелю [13] и всевозможные заковыристые музыкальные сведения, о которых Мэри слыхом не слыхивала.

— Мы решили индексировать пластинки путем перекрестных ссылок, — говорит Мэри. — По фамилиям композиторов в алфавитном порядке, по названиям сочинений согласно с датой создания, ну и еще по нашему списку — там пластинки будут пронумерованы в соответствии с датой покупки. Так будет ясно, поцарапана пластинка из-за того, что ее часто слушали, или из-за дефектов проигрывателя.

Юна, не понимая ни слова, ничтоже сумняшеся, пишет себе и пишет, но, в конце концов, Клемент обнаруживает, что ей, кроме алфавитного каталога, ничего поручить нельзя.

— Раз так, пусть составляет библиографический указатель, с этим она вполне справится, — предлагает Мэри. — Ты читала «Путь в Ксанаду» Джона Ливингстона Лоуза? [14] Так вот, Клемент пишет в этом роде. Он работает над источниками мысли Пауля Тиллиха [15] .

Юна говорит, что это должно быть очень интересно, но разве можно обнаружить источники мысли, если не умеешь читать мысли?

— Я исследую все книги, которые Тиллих когда-либо прочел. Задача крайне сложная. Мы с ним постоянно переписываемся.

— Как, он посылает тебе письма? — Юна изумлена. — Сам Пауль Тиллих, философ?

— Нет, мы прибегаем к посредству почтовых голубей. И речь идет о Пауле Тиллихе, президенте профсоюза плотников, — говорит Клемент. — Г-споди ты Б-же мой, девушка, тебя надо учить и учить.

— Особенно по библиотечной части, — язвит с дивана Розали.

Юна, однако, загорается.

— Вот это настоящее дело. Мировой важности. Настоящая наука!

— Тебе что, не нравится то, чем ты занимаешься? — спрашивает Клемент.

— Не нравится. Решительно не нравится. Мне опостылели латынь и греческий, мне плевать на этрусскую Афродиту, и я до смерти боюсь подхватить в Турции дизентерию, — откровенничает Юна. — Я завидую вам обоим, правда завидую. Вы одержимы, вы идете к цели, занимаетесь, чем хотите, живете полной жизнью.

Мэри наставляет ее:

— Ни в коем случае нельзя делать то, чего не хочешь. Нельзя идти против своего естества.

— Это все равно что идти против Б-га, — говорит Клемент.

Розали вскакивает с дивана.

— Б-г ты мой. Если мы опять взялись за Б-га, я еду домой.

— Я чувствую, — говорит Клемент, — что телеологический импульс во вселенной несомненно включает человека.

Розали запускает Лорда Главного Палача [16] на всю мощность.

— Я тебе вот что скажу: если ты хочешь написать диссертацию, — говорит Мэри, — потому что быть доктором философии модно или престижно, этого не следует делать.

— У меня такие сногсшибательные рекомендации, — сникает Юна. — И эту паршивую стипендию мне, скорее всего, дадут.

— Тебе не следует писать диссертацию, — не отступается Мэри.

Юна ни о чем таком и не помышляла. Логика в этом умозаключении есть, но ей и в голову не приходило, что можно принимать логику настолько всерьез, чтобы жить согласно ей.

— Но тогда мне нужно заняться чем-нибудь взамен. А чем, я не знаю, — возражает Юна.

— Подыщи себе парня, выходи замуж, — подает голос предательница Розали.

Она ничуть не лучше других девиц, которые приходят в кафетерий похвастаться обручальными кольцами. Небось Розали и сама мечтает о кольце, да где ей: кто на нее, такую толстуху, позарится. Розали не красит губы только потому, что Мэри не красит. А Юну потянуло к Розали только потому, что Розали читала книгу Клемента. Какая притвора! Какая лицемерка! Розали — это ворона в чаймсовских перьях. Юна презирает себя до глубины души: эта хитрованка втирала ей очки, а она ей верила. Она поражается Чаймсам: как они могли терпеть около себя Розали, она же такая заурядная. Просто удивительно, что они не порвали с ней давным-давно. Еще одно доказательство их невероятного превосходства. Они всегда знают, чего не следует делать.