Шрифт:
Повесть
Старик вышел купить папиросы. Он жил высоко, на девятом этаже, но пошел пешком, потому что не любил лифты.
На втором этаже разглядел в почтовом ящике что-то белое. Открыл ящик и достал письмо. Тридцать лет не получал писем.
От волнения не сразу смог прочитать адрес.
Писали из городка во Владимирской области. Он не знал, что есть такой городок. Писали не ему, но на его адрес. Видимо, перепутали номер дома или номер квартиры.
Старик спрятал чужое письмо в карман.
Вернулся с папиросами, включил на кухне свет, были уже сумерки, и поставил на огонь чайник. Сел, положил письмо на стол и закурил.
Выкурил папиросу и тогда надорвал конверт.
“Что убил Степан Петрович, я догадалась сразу, из-за “Павлина”.
Но это еще не доказательство, а доказательство – кольцо…”.
Так начиналось это письмо.
//
/“Здравствуй, Сережа/”, и дальше сразу: /“Что убил…, кольцо…, /“/Павлин/”/…”/ И больше ничего про убийство.
“Клубника цветет очень хорошо. Верка работает день в неделю, завод стоит.
А помнишь, она была крошечной, в синей матроске, и украла твой билет. Ты остался на лишний день. Это для тебя он был лишний…
Ты хочешь, чтобы я так и помнила тебя молодым, боишься, что увижу стариком и не узнаю. А я в который раз зову тебя приехать…”
Старик прочитал письмо и заварил чай. За чаем перечитал еще раз.
То ли старуха умела писать, то ли воображение старика разыгралось, но он так и видел клубнику в белом цвету, девочку в синей матроске, Степана Петровича, убийцу.
Старик спрятал письмо в шкатулку с документами, включил радио, послушал новости и лег спать. Телевизор он не любил. Проснулся рано и вновь захотел перечитать письмо.
Он перечитывал его часто, как любимую книгу. Выучил наизусть и все равно перечитывал. Всегда на кухне, поставив чайник и выкурив папиросу.
Прошло больше месяца. Как-то он включил радио и услышал в рекламе, что билеты можно заказывать по телефону по такому-то номеру.
Старик ушел в прихожую и поднял черную трубку. Поднес трубку к уху и услышал далекий тоскливый гудок. Он уже забыл номер и хотел положить трубку, но тут номер повторили.
Старик набрал его и заказал билет в маленький городишко во
Владимирской области.
Место было странное.
По правую руку за бетонной стеной молчал завод. Слева, за деревянными домиками (перед каждым окошком – яблоня) – подъездные пути. Оттуда доносился то свисток тепловоза, то разговор диспетчера, то ход поезда.
Воздух был теплый. Дымок от папиросы тянулся вверх в безветрии.
Старик курил “Приму”. От завода к подъездным путям шли рельсы.
Железные ворота, из которых они шли, были заперты. Краска на воротах облупилась.
Старик как будто был турист в далекой экзотической стране, такое у него возникло ощущение. Все знакомо, но знакомо по книгам.
Он с наслаждением вдохнул воздух, пахнущий темной зеленью и мазутом. Вся эта темная трава по пустырям и обочинам напоминала картинку из сборника русских сказок.
Горело окно. Свет из окна как будто углублял неровности ствола яблони и кривизну черных веток. Это была антоновка, как позже узнал старик.
Он вгляделся в темный огород, но клубники не различил. Пахло землей. Старик подошел к дверям. Далеко залаяла собака. Старик поднял бледную руку и постучал.
От стука дверь отворилась сама с ржавым скрипом.
Старик осторожно вошел в темноту и – споткнулся о ступеньку.
Никто его не окликнул. Он был в терраске. Пахло укропом и чесноком и листом смородины. Глаза привыкли к темноте и разглядели на столе стеклянные банки с огурцами, еще без рассола.
Из терраски старик вошел в коридорчик и увидел приоткрытую дверь. Из двери падал свет. Слышен был плеск воды и звон посуды.
Женщина лет пятидесяти мыла посуду в тазике. Она почувствовала взгляд, повернулась и замерла, уставившись на старика. Он стоял у притолоки в белом летнем костюме с портфелем в руке.
– Здравствуй, Вера.
– Здравствуйте, – сказала она, не отводя изумленных и испуганных глаз.
С мокрых рук капали на половичок светлые капли.
– Мамы нет дома?
– Нет.
– Я присяду?
– Конечно.
Старик присел на низенький диванчик, бывший слева у стены.
– Дождусь ее.
– Что вы, – воскликнула Верка, – это долго.
– Ничего.
– Это месяц целый. Или больше.
Тут уже старик изумленно уставился на Верку.
– Она к брату моему уехала в Томск внуков нянчить.
Старик так огорчился, что некоторое время ничего не мог сказать.
Верка вытерла наконец мокрые руки о передник.
– Когда поезд на Москву? – устало спросил старик.
– Завтра, – сказала Верка. – А вы кто?
Вот интересно, как оценить этот поворот? – думал старик ночью, лежа на высокой кровати с металлическими шишечками, отражавшими лунный свет. Он падал из верхней половины высокого окна. Нижняя половина была закрыта простыми белыми занавесками с зелеными васильками по полю. Верка сказала, что синих ниток не нашла.
Она сказала, чтобы старик задержался. Она сказала, что вдвоем веселее.
Верка спала в смежной комнате, где печка и дверь в коридор, где пили чай. Двери не было между комнатами, и старик слышал дыхание
Верки. Он давным-давно не слышал дыхания спящего человека.
Утром старик понял, что Верка стесняется перед ним за весь этот мир. Что нет никаких удобств, что дом такой маленький, что яблони старые, сорок пятого года рождения.
Она не пустила старика за водой на колонку.
– Что вы! Тяжело.