Чтение онлайн

Что до Шестэна, то он к этому привык. Он бесконечно уважал этих старцев, о ежедневном самопожертвовании которых он имел возможность судить не понаслышке. Каждый день эти люди сражались со смертью, чтобы заставить ее отступить, чтобы отодвинуть ее границы: они спасали тех, кого опасная болезнь выбрасывала на дороги, тех, кого держали за запертой дверью, чтобы не видеть признаков их разложения, тех, кого безжалостная природа изувечила или лишила рассудка. Они были воплощением вечной борьбы за жизнь и благодаря этому поддерживали от века нерасторжимую дружбу с Волнами. Шестэн восхищался ими, несмотря на желание держаться в стороне от тайн монастыря. Он очень старался подавить свою любознательность, однако мало-помалу начинал уступать ей, ибо понимал, что природа и Волны неразъединимы. В настоящий момент он должен был зафиксировать волю отцов, которые выразят ее через Хранителей. Колокол все еще звучал со стропил. Скриптор Равился в сад, пройдя через окружавшие его галереи, на которых теснились монахи. У него были свои привычки, и отцы никогда не заставляли его занимать специально отведенное место. Поэтому он пристроился все у того же дерева, драгоценной мушмулы, тонкие и изящные ветви которой приняли форму сферы. Несколько мушмул, насыщаемых невидимым дыханием Волны, питавшей фонтан, росли в монастырском саду. Их ветви подчинялись желаниям Хранителей и порою раскрывались, как лепестки цветка, чтобы Каладр мог расположиться внутри как в гнезде.

Шестэн прислонился спиной к стволу и разложил свой письменный прибор на коленях. Он отвинтил крышки чернильниц, проверил, не высохли ли в какой-нибудь из них чернила, потом взял свое перо и подул на его кончик, чтобы стряхнуть соринки. Он поднял глаза к кругу священнослужителей, улавливая вибрацию воздуха. Это был трепет напряжения, означавший отпор вероломным излучениям Харонии. Каладрия в своих нерушимых со времен Истоков границах сопротивлялась прикосновению этой невидимой субстанции, которая растекалась над садом после долгого путешествия.

Мысль…

Она прошла сквозь черные стены королевской крепости, проскользнула по улицам огромного города, замерла в нерешительности на берегах реки Пепла и в конце концов перелетела через нее, убедив Фениксов возродиться на один миг и пропустить ее. Это путешествие измотало мысль, и она, растерянная, медленно собирала себя заново в ледяном воздухе этого монастыря.

Ее не видел никто, кроме отцов настоятелей. Как и монахи, собравшиеся за аркадами, Шестэн воспринимал лишь это едва уловимое колебание воздуха, будто он смотрел на сцену при свете яркого пламени. В действительности же Волна, омывавшая эту местность, была в тревоге и старалась прийти к согласию со своей невидимой гостьей.

Колокол перестал звонить в тот самый момент, когда пришла в движение вода в фонтане. Каладры зашевелились на плечах своих хозяев, молодые монахи инстинктивно попятились в тень галерей, и Шестэн увидел, как на поверхности воды медленно образуется вал. Скриптор сжал перо в своих пальцах. Ему была известна природа волшебства, которое совершалось перед его глазами. Мысль, пришедшая из Харонии, покорялась Волне, совершая полный круг очищения. Небольшой вал постепенно утратил свой блеск и начал чернеть. На полпути он стал черен, как безлунная ночь, и казалось, он пройдет бассейн до конца, так и не очистившись. Лишь один раз наблюдал Шестэн полную неудачу ритуала и обратное втягивание мысли миром Харонии, поскольку ее не приняла Волна фонтана.

Пройдя две трети пути, вал начал замедлять ход и светлеть. Чернота постепенно стала разреженной и окончательно исчезла, оставив лишь маленький кристаллический валик, который сразу утонул в том же месте бассейна, где и возник.

Воздух снова завибрировал. Вода в фонтане залокотала и стала подниматься тонкими прямыми струями с каждой стороны света. Струи вращались округ своей оси, подчиняясь древней воле, черпавшей свои силы во временах Истоков. Первобытные ручьи, что некогда напоили Миропоток, насыщали и эти четыре столбика, которые, склонившись, соединились в центре фонтана. Затем в месте их соединения струйки воды стали обтекать некую форму, остававшуюся до тех пор невидимой. Появилось лицо затем плечи, руки и, наконец, все тело целиком.

Над поверхностью бассейна парил Грезель-фениксиец, омываемый сверху донизу Волной через равные промежутки времени. Его истомленные руки и ноги наводили на мысль об объятиях Черных Терний. Лишь его лицо, изваянное водой, избежало наркотического расслабления. Внезапное облегчение отразилось в его чертах, и взволнованный Шестэн отметил, как он постарел со времени последней, состоявшейся здесь же, встречи. Несмотря на отсутствие красок, Волна в совершенстве воспроизводила особенности лица. Углы его рта были опущены, под глазами залегли глубокие круга. При мысли о том, какие мучения должен был терпеть этот человек, у Шестэна сжалось сердце. Две души сосуществовали в теле короля Харонии. Одна была целиком во власти Желчи, другая оживала только под воздействием Черных Терний. Невозможно было представить, какую жестокую внутреннюю борьбу претерпевал этот человек всякий раз, когда снадобье прогоняло Желчь и позволяло ему вернуть свои воспоминания, вновь стать Грезелем-фениксийцем…

Ему, которого Волны создали на заре их самопожертвования, с тем чтобы в один прекрасный день он послужил делу своего собственного сына.

Глубокая тишина опустилась на монастырский сад. Священнослужители были неподвижны в своих сердоликовых креслах, и глаза их были закрыты. Позади них молодые монахи почтительно созерцали парящий силуэт Грезеля. Когда первый Каладр взял слово, скриптор даже не осознал, что его рука уже водит пером по пергаменту. У него не было ни секунды передышки, чтобы сосредоточиться на своей работе или хотя бы убедиться в том, что буквы написаны разборчиво. Необходимо было все внимание направить на Каладров, на каждое слово, слетавшее с их длинного перламутрового клюва. Все говорили одновременно, и именно он, скриптор обители, должен был понять и записать с наибольшей точностью, какая только возможна, этот кажущийся хаотическим концерт.

– Грезель боится.

– Вы чувствуете его страх?

– Я его чувствую.

– Да, это страх.

– И усталость тоже.

– Одиночество в особенности.

– Одиночество питает его страх.

Фениксиец пока не был в состоянии передать сообщение.

Путешествие до монастыря притупило его рассудок, и отцы настоятели пользовались этой скрытой возможностью поставить точный диагноз его психического состояния. Шестэн был смущен этим строгим обследованием, но знал, насколько оно важно. Тончайшая нить, соединявшая Грезеля с монастырем, могла быть использована Харонией, чтобы получить доступ в Каладрию. Ри каждом контакте необходимо было убедиться, что кто еще не обнаружил фениксийца и что в тайнике его сознания не прячется Темная Тропа.

– Тоска.

– Я ее тоже вижу. Она его душит.

– Это, возможно, король?

Шестэна на миг охватило сомнение. Теоретически ему следовало дождаться ответа, прежде чем решить, что слово «король» означает черную душу Грезеля. Уступив своей интуиции, он так и записал.

– Да. Король нашел превосходный способ добраться до Янузля.

– Можем ли мы узнать об этом больше?

– Слишком глубоко упрятано.

– Но тоска очевидна, и она опасна.

– Грезель боится короля. Страх, что он уже не сможет его опередить.

– Надо будет успокоить и ободрить его.

– Это настоятельная необходимость.

– Вы видите мэтра Сокола?

– Уточните, я ничего не вижу.

– Этот человек занимает его мысли.

– Опасен?

– Нет, он видит в нем надежду.

– В таком случае он сам расскажет нам о нем. Отложите эту мысль.

На короткое время установилась тишина, пока отцы, подгоняемые временем, перекапывали глубины сознания Грезеля. Надо было успеть, пока он не проснется. Как только он овладеет своими мыслями, это обследование может его ранить.