Те, которые
Шрифт:
«Теперь поняла?» – спросила Натали.
«Нет».
«У него скрипка фальшивит, – торжествующе объявила она. – Верно, маэстро?»
«Четверть тона! – с ненавистью произнес дирижер. – На четверть тона ниже!»
Голый захохотал еще больше.
После этого случая я поняла, что с людьми большого мира можно разговаривать в их снах.
Я гонялась за запахами, но, если честно, больше всего мне хотелось наткнуться на маму.
Много раз я представляла, как вхожу в ее сон. Там должно быть темно и тепло. Я собиралась превратить этот сон в мучительный кошмар. Я хотела доставить мамочке как можно больше боли. Она должна была понять, какую большую ошибку совершила, не дав мне родиться. Пусть бы я сразу умерла – но у меня было право на рождение, а потом и на смерть!
И однажды я ее все-таки отыскала.
Это вышло неожиданно и совсем не так, как я представляла. Никакой кромешной тьмы и уютного тепла. Но это была точно она. Я ее узнала. И она меня узнала. Мы стояли посреди поля серой пшеницы (сон оказался не цветной). Мама казалась молодой и красивой, хотя я знала, что на самом деле ей много лет и выглядит она не очень.
Мы всегда знаем все про того, в чьем сне оказались. Потом, когда выныриваем в свой мир, многое сразу же забывается, но пока мы там, вся память человека в нашем распоряжении.
Поэтому я сразу все поняла про маму. Как она жила, как потеряла меня, как папа ее поддерживал… Я впервые узнала, что и папа у меня есть!
– Здравствуй, дочка! – сказала мама. – Ты такая красивая!
Во сне я была не такая уж и красивая – вздернутый нос, слишком большой лоб, тонкие губы. Обычная пятилетняя девочка. Но мама считала меня красивой совершенно честно.
И я не стала ее мучить. Не стала кричать, что ненавижу ее. Вместо этого обхватила маму руками и вжалась в нее курносым носом. Сейчас мне хотелось одного – чтобы появился запах. Он сразу же появился. Мама пахла теплым и сытным. И усталостью. И немного духами. И жареными котлетами. И папиным одеколоном.
Мама погладила меня по голове, ее запах немедленно впитался в мои русые волосы.
– Пойдем со мной, Машенька, – попросила мама. – Папа так хотел покатать тебя на коленках.
– Я не могу, мамочка. Прости.
Она задумалась. Теперь она выглядела так же, как в реальности: худое лицо с рассыпанными по нему морщинками, желтоватая кожа, руки, покрытые синими жилками и темными пятнышками. И очень усталые глаза.
– Я заберу тебя отсюда, – сказала мама. – Обещаю.
– Не получится, мамочка, – я зарылась в ее кофту, чтобы как можно сильнее запомнить этот запах. – Мы тут навсегда.
– Это у других не получится, – мамин голос звучал странно, – а мы с тобой особенные.
Я оторвалась от мамы и посмотрела в ее глаза. Она улыбалась, но так, как будто вот-вот расплачется. Я поняла, что она задумала. Мне стало страшно. Если у нее не получится, я буду всегда помнить о том, что могла вырваться из своего мира – и не вырвалась.
– А папа?
– Папа поймет. И потом… папа у нас тоже непростой, – мама подмигнула.
С ее ресницы сорвалась слезинка. В сон ворвался требовательный писк будильника. Мама заторопилась.
– Я обязательно тебя заберу! Верь мне…
Натали я ничего не рассказала, как она меня ни пытала. Вместо этого направилась к мечтателям. Я помнила предупреждение своей бывшей воспитательницы – они могли дать ненужную надежду, которая заставит страдать. Но надежда и без того во мне появилась, а вдруг мечтатели что-нибудь подскажут?
Но и им я не рассказала правды. Соврала, что хочу вырваться, но не знаю как. Они набросились на свежего слушателя, как пираньи на неосторожного теленка.
У них были сотни способов спасения. И уже количество способов указывало на то, что ни один из них никуда не годится.
Некоторые мечтатели думали, что мы в аду. Нужно искупить грехи своих родителей – тогда и они, и мы будем прощены. Другие говорили, что над нами проводят эксперимент. Нужно только понять, чего хотят экспериментаторы, и выполнить поставленное условие. Мечтатели-практики предлагали подойти к проблеме практически. Мол, к чему плодить теории? Лучше пытаться что-то сделать. Причем это «что-то» должно быть нелогичным, неожиданным. Например, всем вместе подумать о… и дальше целый список: родных и близких, светящемся туннеле, белой обезьяне…
Один раз их болтовню вдруг перебил кто-то из постоянно молчащих.
– Ерунда, – сказал он тускло, – нельзя отсюда выбраться. Мы прокляты навеки. Мы те, которые…
И снова замолчал. Мечтатели никак не отреагировали на эти странные слова, они продолжали предлагать все новые способы.
Чем дальше я слушала мечтателей, тем грустнее мне становилось. Они все были большие дети, которые так и не выросли. Но я им даже завидовала. Мечтатели играли в придуманные ими игрушки, а у всех остальных и того не было – они могли побаловать себя только путешествием по снам людей большого мира.
Мечтатели все говорили и говорили, я перестала запоминать способы, которые они предлагали, и ждала удобного момента, чтобы уйти. И вдруг почувствовала, что меня зовут. Зовет мама.
В ту же секунду я оказалась на краю мира. Все наши тоже почувствовали что-то, заволновались, сгрудились возле границы и обменивались возбужденными замечаниями. Но только я понимала, что происходит, да и то, если честно, не до конца.
Мама звала меня, хотя ее сна я нигде не могла обнаружить. И тогда я шагнула туда, где кончался наш мир, но не в чей-то сон, а между пузырями. Как будто единый вздох пронесся за моей спиной. «Как просто! – шептали миллиарды несуществующих губ. – Как просто! Почему мы сразу не догадались?!»
Они бросились за пределы мира все разом – и все разом ударились о невидимую преграду. Звали только меня. «Машенька! – шептала мама. – Иди ко мне, маленькая моя!»
«Мамочка! А как же остальные?»
Я остановилась и бросила взгляд за спину. Мир, в котором я провела столько времени, исчез, но я слышала хор проклятий, несущийся в мою сторону.
«Я могу забрать только тебя… Побыстрее, пожалуйста, доченька!»
Мама говорила еле-еле. Я испугалась и бросилась по угасающему путеводному лучу. Теперь я его видела – ярко-красный, тоненький, он вдруг начал пульсировать. Я испугалась, что луч вдруг исчезнет, и потянулась к нему изо всех сил. И из меня тоже вдруг вытянулся тонкий красный стебелек! Он потянулся к маминому, слился с ним, и теперь я могла лететь по этой тонкой нити без страха потерять путь.