Чтение онлайн

— Да что ты говоришь! — ужаснулась Верка. — И Нина пропала. Добреющая баба была и какая красивая. И Нину клетчатая извела.

Зося опять, не сдержавшись, тонко засопела носом.

— Может, по нужде хочешь? — спросил следователь. — Ерзаешь. Иди-ка на двор, проветрись, а то у нас разговор серьезный.

— Не хочу, — обиженно уперлась Зося. Кто, в конце концов, догадался, где рукопись? Теперь ее же выгоняют.

— А где вы ее прятали?

— Да в погребе. Погреб у меня фиговый, все портит… Но прошлый музейный директор сказал… Ну, он человек был фронтовой, к народу с пониманием, иной раз выпьем у меня вместе, я тогда в музее сторожила… Он слазал за банкой огурцов и говорит: там птимальные условия рукописи сохранять. И на другой день сверток принес, пока реконструкция. А потом внезап скончался, господи упокой его душу. Я про его сверток и не помнила, а когда спустились с клетчатой, так она его углядела и спросила, мол, что. Я говорю, это директор дал, надо в музей снести. Она поглядела — говорит, снеси обязательно, да только после моего отъезда. У нее все на условиях, ни слова просто так… А уж потом они с Ниной тот, другой, забрали.

— А директорский сверток где?

— Да где ж ему быть? Там и валяется. Снесите вы хоть, мне недосуг, я с демоном стражаюсь. Опять забуду.

— Давай.

Они открыли подполье, откуда пахнуло холодом, и скрылись вдвоем под землей. Потом снизу показалось нахмуренное лицо следователя. Он распаковал пакет, развязал веревки на старой папке. Исторический момент! Зося зажмурилась и осторожно открыла глаза. Раз, два, три! Виктория! Это она! По запаху определяется.

— Ну, Вера, спасибо тебе, — поблагодарил Шишкин. — Можешь нам налить по стопочке. С сегодняшнего дня клетчатое заклятье с тебя снимается, в том, однако, случае, если ты не нарушаешь ее условий. Живи себе с миром. Ваше здоровье, девушки! Зайди завтра ко мне в девять, заполним протокол.

— Прощевай, протоколист! — буркнула Верка, посмотрев им вслед с тоскливой надеждой.

— Видишь, что получается, — бормотал Шишкин, топча картофельное поле. — Науменко, слямзив рукопись…

— Откуда? — перебила Зося. — Откуда она ее взяла?

— Неважно. Украла и спрятала у Веры. Взяв два листка, подкинула их депутату? Или нет? Или не она? Или это Нина спроворила, она ж с ним летела. Могла и Нина, точно. Потому что Наталья рукопись сцапала в Нинино отсутствие, а как иначе она бы ее получила? Значит, Нина. Вот же… Нина все время мне врала, всегда врала, но я ей верил. Ей одной, кстати, верил… Ну да ладно, этот оптический обман, Бог с ним, актриса, видно, из нее неплохая. Так вот. Науменко отдала Нине копию, а Веру попросила попридержать оригинал. Это значит… это значит… Чтоб настоящий Пушкин не разрушил ее планов. Не помешал. Затейливая особа, эта госпожа Науменко. И Пушкина устранила, и с Верой управилась, и любовников развела.

— А кому приятно с разбитой головой в больнице лежать, когда твой суженый к другой подкатывает? Но одна штука, Михал Михалыч, все равно непонятная… Откуда взялась у Нины рукопись? Нина-то не ворует, это точно.

— Нет, две непонятные. Еще — кто сковырнул Постникова с балкона?

Они переглянулись и быстро отвели глаза.

— Да нет. Даже три, — уточнил следователь. Самое все-таки непонятное, как ты узнала, что рукопись здесь?

— Сон приснился. Что я с Веркой подралась.

— Шутишь?

— Да он мне три раза приснился. Назойливый такой сон.

— А днем ты ни с кем не дралась?

Зося посмотрела снисходительно-иронично.

— Весь день думала об одном: что или кто может быть замещением водосточной трубы. Звонила Наталье, она соврала, что забыла… Я концентрировалась на трубах, разглядывала, ощупывала, как чокнутая. Представляла себя на месте Натальи, волосы покрасила под нее, в кресле сидела, как она. Все бесполезно. Веру мне показали во сне. Она и есть водосточная труба. Во-первых, она уборщица, у ней работа очистительная, во-вторых, она пропускает через себя жидкости, то бишь, водку пьет, в-третьих, она ржавая, то есть немолодая, в-четвертых, шумная, и шуму от нее слишком много. В-пятых, она стихия. Как гроза, дождь и прочая вода.

— Бред полный! Ну и способ! — восхитился Шишкин. — Рекомендации нужны?

— Нужны. Я не знаю, что из этого получится, но спасибо вам за совет. Пожалуй, это моя система. Мы можем пойти ко мне и чуть-чуть отпраздновать?

— Да ты что, Зося? В своем ли ты уме? Меня жена прогонит сразу, как только прознает.

— Да что ж вы все такие нудные со своими женами, о-о!

— Станешь женой, поймешь.

Они расстались возле участка. Шишкин отправился отпирать Шурку, а Зося — перекрашивать волосы. Вопросы о том, как рукопись оказалась в сундуке Нины и кто скинул Геннадия Постникова с балкона по молчаливому обоюдному согласию остались непроясненными. Но какая, собственно, разница, если рукопись найдена, а виновные установлены.

Весной за Зосей приехал Максим. К этому времени она уже училась на первом курсе Академии и навсегда покинула благословенные места.

Следующим летом Авилов, затосковав, стал разыскивать Нину и нашел ее в Санкт-Петербурге. Встреча далась обоим тяжко. Нина была замужем за пожилым и больным человеком. Авилов предложил ей уехать с ним и получил отказ. Оба расстались убитыми.

«Роман с манускриптом» был опубликован. Наталье Науменко позвонила критик Мясникова и поздравила восходящую звезду русской прозы. Наталья в ответ радостно защебетала, что месяц назад родила двойню — девочку и мальчика — и счастлива безумно. На вопрос, как дела у Геннадия, Лара посетовала, что после поездки его мучают боли в спине — падение с балкона не прошло бесследно. Наташа ей посочувствовала.

С призраком наконец-то разобрались. Он оказался Шуркиной оптической машинерией, которую тот соорудил вместе с Константином Рублевым для пробуждения в народе страха и совести. После разоблачения «призрака» он было приуныл, но потом взялся мастерить летательный велосипед с пропеллером-трещоткой, который в общем и целом летал, но неожиданно приземлялся то на свиноферме, то на пчельнике, сея ужас и панику среди животного мира.

Вера Рублева, запуганная клетчатой дьяволицей, бросила пить, и ее снова приняли на работу в музей.

Михаил Михайлович Шишкин получил звание майора, чему изрядно поспособствовала пресса.

Алексей Иванович Спивак усилиями федеральных органов и, в особенности, господина Разумовского выбыл из политической игры и осел в Министерстве культуры, где считается специалистом по организации музейного дела.

Марья Гавриловна, оправившись после инфаркта, продолжает водить экскурсии, читая «Простишь ли мне ревнивые мечты…», потому что времена меняются, но люди все идут и идут по незарастающей тропе, одни старятся и умирают, но вырастают новые и слушают так, будто никогда в жизни не читали этих строк.