Чтение онлайн

— Его не сцапают. Он не брал, я знаю. Насчет Геннадия никто не поручится, а про Авилова я знаю, что ему рукопись не нужна. Он ее ценности не понимает… — она усмехнулась.

— Ты его не ревнуешь?

— Не ко всем. К тебе — нет.

— Немного обидно. К Нине ревнуешь, а ко мне нет… — Зося грустно поглядела в окно.

— Мы с тобой похожи. А она другой породы. Такие вцепляются насмерть.

— Нина хорошая, — вздохнула Зося. — Правильная, добрая.

— Чересчур, — Наташа поморщилась. — Даже противно, какое совершенство.

— А он сказал, что тебе это не дано.

— Саша сказал? Что именно не дано?

— Просто не дано и все. Не знаю что. Я его спрашивала, что ж, разве Нина лучше? Нет, говорит, она не лучше, просто Наталье не дано.

— Увидим, кому чего не дано. Еще не вечер, — бодро тряхнула головой Наталья.

Рукопись, грустно думала Зося, все равно что лакмусовая бумажка. Интересно, что с ней станет делать Александр Сергеевич? Сокровища потому и должны охраняться, что из-за них чуть что — поднимается сыр-бор, заваруха и всякие головы разбитые, и поломанные ребра, и синяки на шее. Лучше уж их не трогать. У государства есть силы и средства охранять ценности, а одного человека на это не хватит.

В это время Авилов, несколько взволнованный событиями, обедал в кафе. Курица, нежная и пристойно приготовленная, подогнув ножку, ожидала его внимания, а зеленый цвет салата успокаивал.

— Прошу вас, Тамара Айвазовна, — он привстал, завидев отравительницу, и пригласил за свой стол. Она села и скорбно сложила тяжелые руки с лиловыми ногтями. Дух вышибу, решил Авилов, но, встретив прямой, мрачно-трагический взгляд, усомнился в своих возможностях. Они увиделись впервые с памятного угощения, от которого Авилов едва не отдал Богу душу, но обрел мир и душевный покой. Тамара глядела на него с брезгливой ненавистью.

— Что-то случилось, что вы так смотрите?

— Я не на тебя смотрю. В себя смотрю. — У нее откуда-то взялся заметный кавказский акцент.

— Что-то там внутри плохое заметили, что наружность так кошмарно переменилась?

— Хватит кривляться, да? Говори, что нужно.

— Смените тон, мадам. Наташа в больнице вашими стараниями, я перенес мучения адские, а еще один человек по вашей милости неудачно упал с крыши. Доказательства есть. Еще одно телодвижение — и вы в неласковых руках правосудия. Социально опасным персонам место за решеткой.

— Нет у тебя доказательств, дурак, — она встала. — Нет, и быть не может. Глуп, как бабий пуп!

Тамара покинула кафе, как эскадра побежденный город. Авилову осталось тайно утешаться, что то, из-за чего греется усатая баба, у него в руках, но, слава Богу, она не знает об этом. Иначе приговор обжалованию не подлежит. Логика здесь, видимо, такова, что длинный украл у Тамары рукопись, а после встречи со следователем, который прочухал, решил избавиться от вещдока. От Тамары нужно сделать громоотвод, чтобы думала, что рукопись у придурка. Пусть там убивает, косенького не жалко. Хорошо бы Зося продолжала шутить шутки про Гену. Авилов зашел за купленной удочкой и направился на озеро перекинуться парой слов с супругом.

— Не знаю, что делать, — произнес муж, не отрывая взгляда от поплавка. — Надо к психиатру, но она не хочет приходить в себя. Выскочила из рамок, таблетки выкинула.

— Вчера библиотекарь ляпнула, что видела рукопись у художника. Если это правда, то как она к нему попала?

— Может, он выследил Тамару? Во время обострений она мнительна, ходит, все проверяет, чересчур привлекает внимание… Не знаю, лучше или хуже, что рукопись пропала. С одной стороны, гора с плеч, с другой — у нее приступ, обострение началось.

Авилов закинул удочку неподалеку и, разглядывая берега, размышлял о рыболове. Знает он о наклонностях жены к убийству? Если и не знает, то, скорее всего, догадывается. А что ему делать? Сдать ее в дурку? У них шестилетний ребенок. Любой бы на его месте стоял, как дзен, у воды, что еще остается? Устраниться и ждать, пока все не придет к логическому концу. Если б он любил жену, то вмешался, отвез в больницу и так далее. А он нет, украл рукопись и наблюдает, что будет. Что там Наталья говорила про женский низ? Ясно, кто в этой паре мужчина.

Алексею Ивановичу стало казаться, что полная брюнетка его преследует, она подходила близко, шипела коброй. Казалось, он различал слова: «Вор, верни акции, вор, верни акции!» Вечером он неторопливо прогулялся вдоль реки, подышал сосновым духом, заглянул в безлюдный бар, украшенный зеркалами и пластиковыми пальмами, выпил кружку светлого чешского пива и, приятно расслабленный, отправился в двухместный розовый «люкс» со свежими цветами на тумбах. Доставая пижаму, он заметил, что молния на саквояже расстегнута и оттуда торчит сверток в целлофане. Он взялся было за сверток, но опасливо отдернул руку. Следователь его предупреждал, что такое возможно. Он прихватил сверток полотенцем. Так и есть, старая пожелтевшая бумага. Значит, его все-таки пытаются шантажировать!

Он положил рукопись в пакет. Что мешает от него избавиться? Взять, к примеру, и вышвырнуть в окно. Или выбросить в мусор.

Он оделся, взял пакет и осторожно вышел из гостиницы. Шел двенадцатый час, местность была безлюдна, и Спивак двинулся в сторону окраины, где, по его наблюдениям, имелась свалка. В конце поселка темень стояла непроглядная, ноги начали цепляться за корни деревьев, он больно ушибся коленом о камень, но двигался прямо, стараясь не терять направления. Он приближался к цели, уже начало пованивать, когда из темноты вдруг выступила фигура и произнесла голосом, в котором было что-то потустороннее: «Разворачивай назад, козел. И даже не думай!» Алексей Иванович спорить не стал — механический, безжизненный голос продрал ужасом, — а развернулся и послушно побрел обратно. На пути назад он оступился, уронил сверток и не стал подбирать.

Он долго не мог заснуть, перебирая в памяти врагов и интриганов, они тянулись длинной вереницей, всю жизнь, всегда, везде они преследовали его кляузами, интригами, анонимками, но кто из них и чего добивается, понять было невозможно. Он ворочался и вздрагивал, пугаясь порывов ветра за окном. Ночная прогулка привела в панику, он почувствовал себя беспомощным одиноким мальчиком, вспоминал свою мать, простую медсестру из Рязани, случайно закинувшую мальца в хорошую школу, где он старался. Он всегда старался выполнять, что требовалось, быть нужным, уместным, уважал старших. Человек за столом — учитель — казался ему идеалом. Он и сам хотел стать человеком за столом, которого уважают. Никогда никого не критиковал, восхищался теми, кто всего добивался, подражал им, учился. Никогда не отказывался, если что предлагали, быстро осваивался на любом месте, любил женщин, дорогие вещи, любил, когда хвалили, выволочки переносил стойко. Всегда смотрел на того, кто выше по званию, стараясь перенять правильные ходы. Хоть и немного досталось ему от природы — старание, терпение — но он своего достиг. Только уважения нет, и мало радостей… Зависть, интриги. Кто не может терпеньем, добивается своего кознями, рвут зубами. Вот и это райское место испорчено мерзавцами.