Сводные. Том 1

Алиса

В доме никогда не было рисунков. Ни на холодильнике, ни на стенах. На полках нет детских книг. Никакой обуви у входной двери, и надувных кругов в бассейне тоже нет. Качели во дворе — единственное свидетельство того, что здесь живёт ребёнок.

Это дом пары. Не семейное гнездышко.

Я смотрю в окно. Как качели на дубе покачиваются туда-сюда на ветру, и рассеянно тереблю между пальцами красную ленту в волосах, ощущая гладкость поверхности.

У отца всегда было время покачать на качелях мать, а у неё было время для него. Но у родителей никогда не оставалось времени для меня. Где-то позади меня белый шум раций, надо мной раздаются шаги и хлопают двери. Полиция занята наверху, но я уверена, что они скоро захотят поговорить со мной.

Я сглатываю, но не моргаю.

Я думала, что качели для меня, когда он установил их десять лет назад. Мне разрешали на них кататься, но в действительности это были любимые качели моей матери.

Поздно ночью я наблюдала за ними из окна своей спальни. Мой отец толкал качели, и волшебство момента, радостный смех вызывали у меня желание оказаться в центре всего этого. Но я знала, что как только они меня увидят, волшебство исчезнет.

Я оставалась у окна и только наблюдала, прячась за занавеской. Что я и делаю до сих пор. Я прикусываю губу, наблюдая, как зелёный лист приземляется на досочку, на которой моя мать сидела бесчисленное количество раз. Образ её белой ночной рубашки и светлых волос, развевающихся в ночи, всё ещё настолько ярок… В последний раз это было только вчера.

Позади меня кто-то кашлянул, и я наконец моргаю, опуская глаза.

— Они тебе что-нибудь сказали? — спрашивает меня Мира со слезами в голосе.

Не оборачиваясь, медленно покачиваю головой.

— Когда ты в последний раз разговаривала с ними?

Не могу ответить на этот вопрос. Я не уверена.

Позади себя я чувствую её приближение, но Мира останавливается в нескольких шагах, когда раздаётся лязг первой каталки скорой помощи, которая скатывается вниз по лестнице и исчезает из дома.

Я поднимаю подбородок, собираясь с духом, услышав, как открывают входную дверь. Звонки и вопросы, сигналы авто. Всё больше людей прибывают к воротам, где, несомненно, уже толпятся СМИ, и видят, как вывозят тело.

Когда я в последний раз разговаривала с родителями?

— Полиция нашла лекарства в ванной твоих родителей. На них написано имя твоего отца, поэтому они позвонили врачу и узнали, что у него был рак, Алиса. — произносит Мира мягким голосом.

Я молча стою.

— Они никогда мне ничего не говорили, — говорит она мне. — Ты знала, что твой отец болен?

Снова качаю головой, всё ещё бездумно глядя на качели.

Я слышу, как её дыхание.

— Видимо, он пробовал лечиться, но болезнь была агрессивной, — говорит Мира. — Доктор сказал, что он… он не протянул бы и года, дорогая.

Снаружи поднимается порыв ветра, и я наблюдаю, как раскачиваются качели.

— Похоже… Похоже, они… — Мира замолкает, не в силах закончить свою мысль.

Я знаю, как это выглядит. Знала, когда нашла их сегодня утром. Луна, шотландский терьер моей матери, царапала дверь и просилась в их спальню, поэтому я открыла её. Мне в голову пришла мысль, что странно, что они ещё не встали, но я всё равно впустила собаку. Я увидела их. На кровати. Полностью одетых. В объятиях друг друга.

Он был одет в свой любимый костюм от Живанши, она — в платье от Шанель, в котором блистала на кинофестивале 2023 года. У него обнаружили рак, и он знал, что дни его сочтены. Она тоже осознавала это, и не могла представить свою жизнь без него.

Глаза наполнились слезами, но я быстро с ними справилась.

— Полиция не нашла записку, — пробубнила Мира. — Ты?…

Но я смотрю на неё, и она замолкает. Какой глупый вопрос.

Стиснув челюсти, пытаясь сдержать ком в горле. За все годы, проведённые в интернатах и лагерях, где меня воспитывали чужие люди, я уже не испытывала боли от поступков родителей. Но, видимо, внутри меня ещё оставалось что-то….

Они не оставили мне записки. Даже сейчас они не хотели ничего сказать. Я смахнула слёзы и обернулась, стараясь снова сосредоточиться на качелях, качающихся на ветру. Я слышала, как Мира тихо плакала позади меня, потому что знала мои чувства, ведь она была рядом с самого начала.

Через минуту я увидела её за окном, выходящей из комнаты с ножницами в руках. Она направилась прямо к качелям, поднесла ножницы к верёвке. Я сжала кулаки и наблюдала, как она перерезает её. Когда досочка упала на землю, я почувствовала, как по моей щеке скатывается последняя слеза. Впервые за всё лето я ощутила, что меня любят.

Солнце медленно скрылось за горизонтом, и дом снова погрузился в тишину. Я осталась одна, если не считать репортёров, которые всё ещё дежурили у ворот. Мира настойчиво звала меня к себе домой, в её маленькую однокомнатную квартиру, за которую она явно платила больше, чем могла себе позволить. Она предлагала остаться у неё или даже снять что-то побольше. Но я вежливо отказалась.

Она взяла с собой Луну, ведь эта собака ладила со мной так же, как с мокрой кошкой. Мира пообещала вернуться утром. Возможно, мне стоило быть с ней более учтивой. Когда она предложила мне, чтобы она осталась здесь, в этом доме, я мечтала лишь о том, чтобы все ушли. Шум и внимание утомляли меня, и я не хотела слышать телефонные звонки, которые Мире предстояло сделать этим вечером. Они напоминали бы мне о том, какой хаос творится в мире и в социальных сетях.

Все говорят что-то о моих родителях. Без сомнения, они обсуждают меня. Жалость. Прогнозы о том, когда я последую за своими мамой и папой либо из-за передозировки, либо из-за собственного самоубийства. Каждый имеет своё мнение и думает, что знает всё. Если бы я думала, что раньше жила в аквариуме… Я возвращаюсь к плите, выдыхая. Мои родители оставили меня разбираться со всем этим дерьмом.

Из кастрюли поднимается пар. Я выключаю конфорку и переливаю удон в миску. Тру пересохшие губы и смотрю на жёлтый бульон. В животе урчит. Я ничего не ела и не пила весь день, но не уверена, что собиралась есть приготовленное, когда забрела на кухню, чтобы приготовить ужин. Мне просто всегда нравился процесс готовки. Рецепт, процедура… Я знаю, что делать. Это своеобразная медитация.