Чтение онлайн

Не было этого жречества у В.П. Филатова. Не этим впечатлял он людей, не этим привлекал их к себе неотразимо, не этим вызывал их восхищение. Секрет был в другом.

В старину, когда люди любили говорить пышно, В.П. Филатова, наверное, назвали бы «любимцем счастья». «Любимец счастья» — это отнюдь не следует понимать примитивно и буквально. Владимир Петрович прожил долгую жизнь. Горя, утрат, тяжелых испытаний, ни на миг не затихающей борьбы послано было ему в жизни немало. И все-таки он был любимцем счастья. У него были не только исключительные возможности для великих свершений, но и несгибаемая воля к их осуществлению. За что бы он ни брался — а брался он всегда за новые, порою, казалось, неразрешимые задачи, — всего этого он добивался, хотя порой в результате невероятной борьбы и усилий. Трудоспособность его оставалась до последнего дня жизни поистине поразительной: она легко преодолевала преклонный возраст — он умер на восемьдесят пятом году жизни, — возможные физические слабости, болезни. У Владимира Петровича был темперамент неутомимого борца — ежечасное напряжение тугой пружины, всегда готовой распрямиться для отпора и нападения.

Путь В.П. Филатова был трудный. Он шел, как первооткрыватель, тропами нехожеными, дорогами неезжеными. Конечно, он продолжал дело врачей, живших до него, как использовал и опыт врачей-современников. Но не было такого положения, которое он принял бы на веру. Нет, он все заново взвесил, измерил, переоценил, — без этого не может быть настоящего движения вперед. Но, проверив все это критической мыслью, он вложил во все это свой труд, свое творчество, — без этого тоже нет движения вперед.

То новое, что открыто и предложено Филатовым, встречало порою недоверие.

«Пересадка роговицы, становившаяся все более и более популярной, вызвала у некоторых скептически настроенных врачей недоброжелательное отношение, которое могло принести делу серьезный ущерб. Ввиду этого я предпринял поездку в Москву, взяв с собою четырех больных, которым была удачно сделана пересадка роговицы и за которыми я наблюдал в течение более девяти месяцев после операции. И исцеленные больные, и мой доклад вызвали большой интерес, так как пересадка роговицы была в то время даже для Москвы новостью. Через несколько дней после доклада, я, по желанию главного врача Московской глазной больницы, сделал несколько операций пересадки роговицы в присутствии врачей больницы и приглашенных гостей — окулистов… Все операции прошли благополучно. На другой день врачи глазной больницы оперировали уже сами под моим руководством.

После моей поездки в Москву популярность пересадки роговицы значительно выросла. Эту операцию стали применять врачи в разных городах страны». [3]

То же самое повторялось и с другими филатовскими открытиями и предложениями. В.П. Филатов мог бы с полным правом сказать о себе (словами Блока: «И вечный бой! Покой нам только снится».

Таким был путь Филатова всегда. Он избрал его еще в молодости, он не отступил от него ни на пядь и в глубокой старости — на девятом десятке лет своей жизни.

На этом труднейшем жизненном пути Филатов познал не только торжество побед, но и счастье доброго окружения. Вокруг него всегда были ученики и единомышленники. Многие из них остались его соратниками до конца. Но были у него еще друзья, большие и сильные, — его страна, его народ. Эти друзья рано признали Филатова, окружили его доброй и щедрой заботой. Эти могущественные друзья построили для него Всеукраинский офтальмологический институт имени академика В.П. Филатова и создали для него условия, вероятно единственные во всем мире.

Есть два высказывания В.П. Филатова. В них, сдается мне, заключено то, что актеры называют «зерном образа»; в них — зерно образа Филатова как ученого и борца. Я слышала эти слова от него лично, а потом встретила их с радостью, как старых знакомых, в его последней книге.

Первое. «Я никогда не мог мириться с понятием безнадежности в медицине и всегда стремился что-то придумать, чтобы помочь больному».

И второе. «Организм человека или животного принципиально может выздороветь почти от любой болезни, даже, например, от чумы, если она не локализировалась в легких».

Просто? Да, очень просто, как просты бывают иногда многие значительные мысли. Но эти два высказывания В.П. Филатова — как бы завязь лучших его открытий и всего его научного творчества.

«Я никогда не мог мириться с понятием безнадежности в медицине…» В этом подлинно революционное значение и роль В.П. Филатова в науке. Он не мог мириться с безнадежностью, с окончательностью существующих оценок — ни хороших, ни плохих. Нет ничего хорошего, что было бы установлено навечно; самое превосходно-хорошее изживает себя, доходя в свой срок иногда до полной своей противоположности. Сколько таких превосходных — в свое время — истин, открытых давно самим Филатовым, он бесстрашно отбрасывал в своих дальнейших исканиях, найдя то, чего упорно добивался. Новое! Лучшее! Но не мирился он и с тем, что почиталось навеки плохим, безнадежным. «Организм принципиально может выздороветь почти от любой болезни», значит, дело врача найти те силы, какие могут помочь больному организму выздороветь. Нужно лишь поставить его в те условия, применить к нему те средства, какие могут помочь ему исцелиться.

Мне посчастливилось встречаться с В.П. Филатовым не только в его институте, где меня лечили, но и в жизни. В частности, в Сочи, где он отдыхал в санатории одновременно со мной и моим мужем. Здесь, видя его очень часто, мы еще ближе узнали его. Он был замечательный собеседник, превосходно и интересно рассказывал, он тонко понимал юмор и сам отлично им владел. Многие из его стихотворений (а он писал стихи, и неплохо, так же как рисовал и писал красками) юмористические, часто очень остроумные. Читал он нам и несколько глав начатой им автобиографии. Это было так хорошо в смысле литературном, что следовало бы напечатать для широкого читателя.

А теперь — последнее. О чем и о ком бы вы ни рассказывали, всегда найдется слушатель или читатель, который задаст вам — скажем прямо — неумный вопрос. Если вы детский писатель, он непременно спросит вас, любите ли вы детей, хотя, казалось бы, зачем вам писать для детей, если вы их не любите. Если вы летчик, кто-нибудь непременно спросит вас: «А летать очень страшно?» Меня иногда спрашивали и спрашивают: «Вот вы знали Филатова… А скажите, он был хороший человек?»

«Был ли он хороший?» То есть был ли добрый? Любил ли он людей, да?

Доброта бывает разная. Есть такая доброта, о которой, как и об иной простоте, можно сказать, что она «хуже воровства». Такая доброта со слезами умиления подает неимущему фальшивую копейку, одновременно очень спокойно снимая с него последние штаны. Бывает и такая доброта, — о ней очень хорошо сказал мне старик, продавец одного из одесских магазинов: «Иной человек думает — зачем я себе буду злой, когда я могу себе быть добрый!» Эта доброта — с оговоркой «себе!» — тоже не находка: она ближайшая родственница благодушного эгоизма. Есть, наконец, самая противная, вредная доброта, сотканная из сентиментальности, идейного вегетарианства, из бездеятельного сахаринового сочувствия к правым и виноватым, к жертве и палачу.