Чтение онлайн

— Один, на котором кровь подсыхает, очень устал. Другой, риадж-нор, полон сил.

— Он не риадж-нор, — поправил Трехмечный. — Их орден вымер, и от них, как мне говорили, остались только бледные подобия, именующие себя раджни. Жители этого мира размягчились, как это часто бывает.

— С нами такого не случится, — вставил Четвертый. Трехмечный взглянул на могучего молодого воина и покачал головой:

— Пока дураки вроде тебя не начнут так думать.

Четвертый тихо зарычал и сгорбил плечи. Трехмечный подступил к нему вплотную.

— По-твоему, ты уже готов схватиться со мной? Так вызови меня, дерьмо овечье! Вызови, и я сниму с тебя башку и съем твое сердце.

Казалось, Четвертый вот-вот выхватит своей меч. Он задержал руку над черной рукоятью и опустил ее.

— Мудро, — заметил Трехмечный. — Теперь ты авось доживешь до того, чтобы заслужить себе имя.

— Мы можем догнать их еще до ночи, если поднажмем, — сказал Железнорукий.

— Лучше нагрянуть к ним в полночь, — возразил Шаговитый, самый высокий из четверых, длиннолицый, с тяжелым подбородком, глубоко посаженными глазами и зрачками как щелки. — Когда они будут спать.

— Я предпочел бы убить их в бою, — заявил Четвертый.

— Это ты по молодости, — дружелюбно ответил Шаговитый. — Если их убиваешь в спокойном состоянии, они вкуснее. Правда, Трехмечный?

— Правда. От страха и ярости мускулы делаются жесткими — не знаю почему. Ладно, в полночь так в полночь. Давайте отдохнем часок.

Трехмечный сел на берегу ручья, Железнорукий пристроился рядом.

— От четверки Острого Когтя ни слуху ни духу. Они, наверное, так же близко от них, как и мы.

— Возможно, даже ближе. — Трехмечный зачерпнул воды из ручья и поднес к своему тонкогубому рту.

— Зачем ты тогда согласился ждать до полуночи? — понизил голос Железнорукий. — Хочешь, чтобы Острый Коготь был первым?

— Не люблю я его, — улыбнулся Трехмечный. — В нем слишком много кошачьего. Как-нибудь я съем его сердце — и бьюсь об заклад, у него будет скверный вкус.

— С какой тогда стати ты отдаешь ему победу?

— Во всех преданиях говорится о великом мастерстве риадж-норов и смертоносной силе их клинков. Если Острый Коготь одолеет воина с таким мечом и заберет его сердце, я буду разочарован, однако переживу это.

— Ты не думаешь, что ему это удастся?

Трехмечный поразмыслил немного.

— Острый Коготь дьявольски хороший боец, но бесшабашный. Я не удивлюсь, если риадж-нор разрубит его на куски, и сердца моего это тоже не разобьет.

— Ты ведь сказал, что эти меченосцы — лишь бледные подобия риадж-норов.

— Я сказал только то, что мне самому говорили, и воздержусь от суждения, пока не увижу сам.

Трехмечный вытащил из-за пояса два меча, положил на землю, лег на бок и закрыл глаза.

Да, Острый Коготь наверняка прибудет первым. Он ринется в бой, не задумываясь о том, с кем имеет дело, полагаясь на свою быстроту и свое мастерство. Если все сложится удачно, он крепко за это поплатится. Тогда его бойцы расправятся с людьми, и Трехмечный со своими присоединится к ним для ритуального пира. Хорошо бы так все и вышло.

Трехмечный лежал тихо, давая телу отдых.

Хорошо бродить по этой земле. Девять лет Трехмечный провел в армии, среди сотен криаз-норов, он спал в палатке с девятью другими солдатами, маршировал в строю и штурмовал города. Здесь даже небо кажется просторнее, и задание, которое он получил, дает приятное чувство свободы.

Он задремал, и ему стал сниться сон. Он стоял у маленькой хижины, рядом струился ручей, под деревьями играли его дети. Трехмечный сел и выругался себе под нос. Откуда только лезет в голову такая чушь?

— Дурной сон? — спросил Железнорукий.

— Нет, так. — Трехмечный засучил рукав кафтана и посмотрел на руку, покрытую волчьим мехом. — Скорей бы армию сюда переправили. Соскучился я по той жизни — а ты?

— Ну, по храпу Небесного Клинка или по вони от ног Девятого я точно не скучаю.

Трехмечный поднялся и снова заткнул оба меча за пояс.

— Надоело мне здесь. Не будем мы ждать до полуночи.

Кисуму привязал лошадей и скормил им остатки овса. Солнце клонилось к закату, и он развел маленький костер. Ю-ю уже спал, положив под голову свернутый плащ и подтянув колени к груди, как ребенок. Кисуму посмотрел на деревья, освещенные закатным солнцем, и пожалел, что не взял с собой уголь и пергамент. Он закрыл глаза и сосредоточился для медитации, но тут Ю-ю перевернулся на спину и захрапел.

Кисуму вздохнул.

Впервые за много лет он чувствовал себя растерянным, лишенным стержня. Настроиться на медитацию не получалось. Какая-то мушка жужжала вокруг головы, и он отгонял ее. Он знал, что с ним не так — знал с того самого часа, как смятение заронило семена в его душу. Но от этого знания ему легче не становилось. Кисуму поймал себя на том, что вспоминает о годах своего учения, а в первую очередь — о Звездной Лилии и Ночи Горькой Сладости.

Эта ночь была таинством. Все ученики слышали о ней, но никто не знал, что это такое. Раджни, пережившие ее, давали клятву хранить молчание.

Кисуму поступил в храм тринадцати лет, полный решимости стать величайшим из раджни. Он неустанно трудился, прилежно усваивая науки и стойко перенося лишения. Ни разу он не пожаловался на то, что зимой в келье стоит пронизывающий холод, а летом — удушливый зной. В шестнадцать его послали работать к бедным крестьянам, чтобы он на себе узнал, как живут нижайшие из низких. Всю страдную пору Кисуму работал на засушливой земле по пятнадцать часов в день, получая за это миску жидкой похлебки и краюху хлеба, а спал в шалаше на соломе. Его мучили нарывы и понос, зубы начали шататься, но он выдержал.