Стихотворения, Баркова Анна Александровна

Стихотворения

5.00 + -

рейтинг книги

Шрифт:

Милый враг

У врагов на той стороне Мой давний друг. О смерть, прилети ко мне Из милых рук. Сижу, грустя на холме, А у них — огни. Тоскующую во тьме, Мой друг, вспомяни! Не травы ли то шелестят, Не его ли шаги? Нет, он не вернется назад, Мы с ним — враги. Сегодня я не засну… А завтра, дружок, На тебя я нежно взгляну И взведу курок. Пора тебе отдохнуть, О, как ты устал! Поцелует пуля в грудь, А я — в уста.

1921

Лирические волны, слишком поздно…

Лирические волны, слишком поздно! Прощаться надо с песенной судьбой. Я слышу ропот сладостный и грозный, Но запоздал тревожный наш прибой. На скудные и жалкие вопросы Ответы все мучительней и злей. Ты, жизнь моя, испорченный набросок Великого творения, истлей!

1921

Не жалей колоколов вечерних…

Не жалей колоколов вечерних, Мой неверящий, грустный дух. Побледневший огонек задерни, Чтобы он навсегда потух. На плиты храма поздно клониться, На победные башни посмотри. Ведь прекрасные девы-черницы Не прекраснее расцветшей зари. Отрекись от ночной печали, Мой неверящий, грустный дух. Слышишь: трижды давно прокричал Золотистый вещун-петух. Не жалей колоколов вечерних, Ты иную найдешь красу В руках загрубелых и верных, Что, сгорая, солнце несут.

1923

Прокаженная

Одинока я, прокаженная, У безмолвных ворот городских, И молитвенно славит нетленное Тяжкозвучный каменный стих. Дуновенье заразы ужасной Отвращает людей от меня. Я должна песнопения страстные Песнопеньями вечно сменять. Темноцветные горькие песни В эти язвы пустили ростки. Я священные славлю болезни И лежу у ворот городских. Это тело проказа источит, Растерзают сердце ножи; Не смотрите в кровавые очи: Я вам издали буду служить. Моя песнь все страстней и печальней Провожает последний закат И приветствует кто-то дальний Мой торжественно-грустный взгляд.

1923

Робеспьер

Кафтан голубой. Цветок в петлице. Густо напомаженная голова. Так Робеспьер отправляется молиться На праздник Верховного Существа. Походка под стать механической кукле, Деревянный негибкий стан, Сельского стряпчего шляпа и букли, Повадки педанта. И это тиран… «Шантаж, спекуляцию, гнусный подкуп Омою кровью, искореню!» И взгляд голубой, бесстрастный и кроткий… Улыбнулся толпе и парижскому дню. А на площади мрачной угрюмо стояла толпа… Неподкупная, словно он Сам, «Вдова» И ударом ножа, скрипя, Подтверждала его слова.

Вдова — Так парижане называли гильотину.

1923

Пропитаны кровью и желчью…

Пропитаны кровью и желчью Наша жизнь и наши дела. Ненасытное сердце волчье Нам судьба роковая дала. Разрываем зубами, когтями, Убиваем мать и отца, Не швыряем в ближнего камень — Пробиваем пулей сердца. А! Об этом думать не надо? Не надо — ну так изволь: Подай мне всеобщую радость На блюде, как хлеб и соль.

1925

Ты никогда меня не спросишь…

Ты никогда меня не спросишь, Любимый недруг, ни о чем, Улыбки быстрой мне не бросишь, Не дрогнешь бровью и плечом. Но будет память встречи каждой Тебя печалями томить, И вот захочешь ты однажды Свою судьбу переломить. И в буйстве страстного раскола, И в недозволенной борьбе Поймешь, о чем забытый голос Шептал порывисто тебе. И вспомнишь ты мой нежный ропот И беспощадный свой запрет, Не зарастут к былому тропы Травою пережитых лет. Немилосердная кручина Приникнет к твоему плечу, Но из ревнующей пучины Уж я к тебе не прилечу. Не прилечу я, но воспряну В ответ на поздний твой призыв И озарю тебя багряным Далеким пламенем грозы.

1927

Смотрим взглядом недвижным и мертвым…

Смотрим взглядом недвижным и мертвым, Словно сил неизвестных рабы, Мы, изгнавшие бога и черта Из чудовищной нашей судьбы. И желанья и чувства на свете Были прочны, как дедовский дом, Оттого, словно малые дети, Наши предки играли с огнем. День весенний был мягок и розов, Весь — надежда, и весь — любовь. А от наших лихих морозов И уста леденеют и кровь. Красоту, закаты и право — Все в одном схоронили гробу, Только хлеба кусок кровавый Разрешит мировую судьбу. Нет ни бога, ни черта отныне У нагих обреченных племен, И смеемся в мертвой пустыне Мертвым смехом библейских времен.

1931

Рифмы

«Печален», «идеален», «спален» — Мусолил всяк до тошноты. Теперь мы звучной рифмой «Сталин» Зажмем критические рты. А «слезы», «грезы», «розы», «грозы» Редактор мрачно изгонял. Теперь за «слезы» и «колхозы» Заплатит нам любой журнал. А величавый мощный «трактор» Созвучьями изъездим в лоск. «Контракта», «пакта», «акта», «факта». Буквально лопается мозг. «Дурак-то»… Ну, положим, плохо, Но можно на худой конец. А «плохо» подойдет к «эпоха», К «концу», конечно, слово «спец». С уныньем тихим рифмовали Мы с жалким «дымом» жаркий «Крым». Найдется лучшая едва ли, Чем рифма новая «Нарым». С воздушной пленницею «клетку» Давно швырнули мы за дверь. Но эту «клетку» «пятилетка» Вновь возвратила нам теперь. Что было признано опальным Вновь над стихом имеет власть. Конечно, новая банальность На месте старой завелась. «Класс» — «нас», «Советы» — «без просвета» — Сама собой чертит рука. И трудно, например, поэтам Избегнуть: «кулака» — «ЦК».

10 мая 1931

Накричали мы все немало…

Накричали мы все немало Восхвалений борьбе и труду. Слишком долго пламя пылало, Не глотнуть ли немножко льду? Не достигнули сами цели И мешаем дойти другим. Всё горели. И вот — сгорели, Превратились в пепел и дым. Безрассудно любя свободу, Воспитали мы рабский род, Наготовили хлеба и меду Для грядущих умных господ. Народится новая каста, Беспощадная, словно рок. Запоздалая трезвость, здравствуй, Мы простерты у вражеских ног.

1 2 3 4 5 6 7