Чтение онлайн

Некоторое время все старательно обходили тему, которая свела их на этом судне вместе. Приятно было болтать о другом. В то же время было что-то принуждённое в этих попытках держаться так, будто они встретились здесь случайно, как на каком-нибудь вернисаже. Незадолго до полуночи, в начинающихся сумерках хрупкая ширма, отделявшая их от главной темы, рухнула. К этому времени многие перешли на «ты». Свечи на столиках, защищённые от ветра, развили мощную гравитацию. Люди собирались группами вокруг шаманов науки, ища у них утешения, которого те не могли дать.

— А если серьёзно, — сказал командир «Независимости» Бьюкенен, обращаясь к Кроув, — неужто вы действительно верите в разум одноклеточных?

— А почему нет? — спросила Кроув.

— Ну, я вас умоляю. Ведь мы говорим о разумной жизни, верно?

— Вроде бы так.

— Значит… — Бьюкенен подыскивал слова. — Я не жду, что они похожи на нас, но уж наверняка они сложнее одноклеточных. Говорят, шимпанзе очень умные, киты и дельфины тоже, но все они обладают приличными размерами и большим мозгом. Муравьи, как мы уже знаем, слишком малы, чтобы продемонстрировать настоящий интеллект. А как же это может работать у одноклеточных?

— Вы всё валите в одну кучу, капитан. По-вашему, работать может только то, что вам удобно.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Она имеет в виду, — сказал Пик, — что раз уж человеку приходится уступать своё первенство, то хотя бы достойному противнику — большому, красивому, мускулистому.

Бьюкенен ударил ладонями по столу:

— Я просто не верю, что примитивные организмы смогут соперничать с человеком в интеллекте. Ничего не выйдет! Человек — это прогрессивное существо…

— Прогрессивное? — Кроув помотала головой. — Разве эволюция — это прогресс?

Бьюкенен выглядел затравленным.

— Хорошо, давайте посмотрим, — сказала Кроув. — Эволюция — это борьба за существование, выживание сильнейшего, если придерживаться Дарвина. Она сопряжена с борьбой либо против других живых существ, либо против природных катаклизмов. Развитие идёт путём естественного отбора. Но разве это автоматически ведёт к более высокой организации? И разве более высокая организация — прогресс?

— Я не очень осведомлён в эволюции, — сказал Пик. — Мне представляется так, что большинство живых существ в ходе природной истории становятся всё крупнее и сложнее. По крайней мере, человеческая раса. На мой взгляд, это прогресс.

— Неправильно. Мы видим лишь маленький исторический отрезок, внутри которого действительно идёт эксперимент с усложнением, но кто нам скажет, что этот эксперимент не заведёт нас в эволюционный тупик? То, что мы рассматриваем себя как высшую точку природной эволюции, — это наша завышенная самооценка. Вы все знаете, как выглядит эволюционное древо — с верхушкой и побочными ветвями. Итак, Сэл, если вы представите себе такое древо, то где вы видите на нём человечество? На верхушке или в виде боковой ветви?

— Без сомнения, верхушка основного ствола.

— Так я и думала. Это соответствует человеческому образу видения. Если многие ветви семейства животных расходятся в разные стороны и одна ветвь выживает, в то время как другие отмирают, то мы склоняемся к тому, чтобы объявить выжившую ветвь основным стволом. Но почему? Только потому, что она — пока — выжила? Но вдруг мы видим лишь незначительную побочную линию, которая случайно протянула дольше остальных. Мы, люди, — единственный уцелевший побег некогда пышного эволюционного куста. Остальные побеги засохли. Мы поскрёбыши эксперимента по имени Homo. Homo australopithecus: вымер. Homo habilis: вымер. Homo sapiens neanderthalensis: вымер. Homo sapiens sapiens: пока цел. Пока что мы завоевали господство на планете, но будьте осторожны! Парвеню эволюции не должны путать господство с превосходством и долгосрочным выживанием. Мы можем исчезнуть гораздо быстрее, чем нам хотелось бы.

— Может быть, вы и правы, — сказал Пик. — Но не упускайте из виду один решающий момент. Эта выжившая ветвь — единственный вид, обладающий высокоразвитым сознанием.

— Согласна. Но только давайте рассматривать это развитие на фоне общей панорамы природы. 80 процентов всех многоклеточных достигли гораздо большего эволюционного успеха, чем человек, совершенно избежав этой кажущейся тенденции к усложнению нервной организации. Наше оснащение духом и сознанием является прогрессом только с нашей субъективной точки зрения. А экосистеме Земли это причудливое, неправдоподобное краевое явление — человек — до сих пор принесло только одно: кучу неприятностей.

— Я по-прежнему убеждён, что за всем этим кроется человеческий умысел, — говорил в это время Вандербильт за соседним столом. — Но хорошо, я готов изменить убеждения. Если это не человеческий умысел, мы должны провести разведывательную работу среди Ирр. Мы эту отвратительную слизь будем держать под наблюдением ЦРУ до тех пор, пока не узнаем, что они думают и что планируют.

Он стоял с Делавэр и Эневеком в окружении военных и членов экипажа.

— Забудьте об этом, — сказала Делавэр. — У вашего ЦРУ кишка тонка.

— Фи, детка! — засмеялся Вандербильт. — Немного терпения — и мы проникнем в любой череп. Даже если он принадлежит поганому одноклеточному. Всё это лишь вопрос времени.

— Нет, вопрос объективности, — сказал Эневек. — А это предполагает, что вы в состоянии взять на себя роль объективного наблюдателя.

— Это мы можем. На то мы и разумные и цивилизованные люди.

— Будьте хоть каким разумным, Джек, вы не можете воспринимать природу объективно.

— Грубо говоря, вы так же субъективны и несвободны, как и животное, — довершила Делавэр.

— Какое животное вы имеете в виду? — захихикал Вандербильт. — Моржа?

Эневек засмеялся:

— Я серьёзно, Джек. Мы всё ещё гораздо ближе к природе, чем нам кажется.

— Я — нет. Я вырос в большом городе. Никогда не жил на природе. И мой отец тоже.

— Это не играет роли, — сказала Делавэр. — Возьмём для примера змей. С одной стороны, их боятся, а с другой — почитают. Или акул: существует бесчисленное множество божеств в виде акул. Эта эмоциональная связь человека с другими формами жизни — врождённая, возможно, даже генетически заложенная.