СТАЛИНИАДА
Шрифт:
На другой стройке он к стенгазете и близко не подходил.
Дворянин
Рабинович был правительственным фотографом — снимал членов Политбюро, членов ЦК, партийные съезды, международные конгрессы. Летним утром 1937 года он устанавливал свой треножник на одной из дорожек Кремля. К фотографу подошел Сталин:
— Что же это вы, гражданин Рабинович, скрыли, что вы из дворян.
Рабинович от страха упал в обморок. Сталин был пристально внимателен к биографиям окружавших его людей и узнал, что предок Рабиновича выполнил какое-то важное поручение Петра I и царь удостоил его дворянством.
Рабинович продолжал работать в Кремле. Через некоторое время к нему вновь подошел Сталин и сказал:
— Товарищ Рабинович, а вы пугливы!
"Не вытекает"
Поскребышев насмотрелся на преуспеяние высшего партийно-чиновного круга и решил тоже кое-что приобрести.
Заикнулся Сталину, тот велел написать заявление. Сидит Сталин, смотрит на заявление, водит синим карандашом, пометки ставит, тихо ворчит:
— Так, дачу, значит, хочешь, машину хочешь… Дача ему, видите ли, понадобилась…
Поскребышев холодеет от ужаса. Неожиданно Сталин размашисто пишет: «Удовлетворить». Поскребышев радостно берет в руки бумагу и вдруг от избытка чувств чмокает Сталина, неловко попадая поцелуем за ухо вождя. Тот на мгновение теряется и удивленно говорит: "Не вытекает".
Обсуждение кандидатов
Во время первых выборов в Верховный Совет обсуждался вопрос, кого бы выдвинуть из писателей. Скатов предложил Алексея Толстого. Маленков пошутил: от графов. Сталин сказал:
"Лучше Шолохова".
Интервью
Перед открытием метрополитена главный редактор "Вечерней Москвы" сообщил, что следующий номер будет посвящен откликам трудящихся на это славное событие. Сотрудники разошлись собирать отклики. В кабинете редактора задержался репортер Трофим Юдин: ему в голову пришла сногсшибательная и дерзкая мысль взять интервью у Сталина, совершившего накануне ознакомительную поездку в метро. Он подошел к вертушке и сделал вызов. Ответил сам Сталин.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, это говорит работник "Вечерней Москвы".
— Кто-кто?
— Трофим Юдин, товарищ Сталин, из газеты "Вечерняя Москва".
— Что вам надо, товарищ Юдин?
— Я хотел бы взять у вас интервью, как вам понравилось метро.
— Записывайте: метро понравилось. Московское метро лучшее в мире. Сталин.
— Спасибо, товарищ Сталин.
— До свиданья, товарищ Юдин.
Когда об этом интервью узнал главный редактор, он растерялся: печатать страшно — вдруг Юдин врёт, не печатать — нельзя: вдруг это действительно слова Сталина. Редактор неистовствовал:
— Ты мне добудь подтверждение, подпись, не то уволю! Тогда Юдин, улучив момент, снова позвонил Сталину.
— Меня увольняют — не верят.
— Скажите, что я не велел вас увольнять.
Юдина не уволили, и он пересидел в газете не только этого редактора, но еще шестерых.
Из академиков в уголовники и обратно
В 1935 году Сталин дал следователю Молчанову указание, чтобы физик академик Абрам Федорович Иоффе фигурировал в показаниях по процессу об оппозиции. А когда ему доложили, что арестованный Федотов дал показания на Иоффе, Сталин сказал Молчанову: "Вычеркните Иоффе. Он еще может нам понадобиться".
Сталинская власть была замечательна тем, что за пять минут могла из кого угодно сделать кого угодно.
История моего отца
Мой отец — Борис Семенович Борев вместе с моей матерью участвовал в гражданской войне, потом учился. В начале 30-х годов заведовал кафедрой философии в Харьковском университете, работал профессором ВУАМЛИНа (Всеукраинская ассоциация марксистско-ленинских научных институтов), главным редактором Партиздата Украины. Директором этого издательства была Мария Демченко — жена будущего первого секретаря Киевского обкома, в подчинении у которого некоторое время работал Хрущев и который затем станет наркомом заготовок СССР и погибнет в 37-году.
Поздней осенью 1934-го года отец отдыхал в Крыму. В столовой санатория за соседним столиком сидел Бухарин и его молодая жена.
Однажды утром Бухарин открыл газету, прочел какое-то сообщение и побледнел. Он что-то сказал жене, и они ушли не завтракая и в тот же день уехали из санатория. Газета писала об убийстве Кирова.
Вернувшись в Харьков, отец узнал, что в числе 32-х других профессоров он исключен из партии и все исключенные, кроме него и профессора Козаченко, также отсутствовавшего, уже расстреляны.
Когда отец шел по университету, от него шарахались, как от выходца с того света. Некоторые боялись с ним здороваться, чтобы не оказаться его «сообщниками». Кто-то простодушно спросил: "Борыс! Хиба тэбэ нэ зныщилы?" — "Как видишь, пока не уничтожили!" — ответил отец. Его исключили из партии, как русского шовиниста: читал лекции на русском языке. Его коллег исключили за украинский национализм: читали лекции на украинском. Кроме того, отца обвинили в том, что он — ученик "украинского националиста", известного философа, академика Владимира Юринца, незадолго до этого арестованного. Отец поехал в ЦК партии Украины обжаловать решение об исключении (столицу только что перевели из Харькова в Киев). Те, кому он звонил, надеясь на помощь, не отважились его принять. Только завотделом пропаганды ЦК КП (б) Украины Килерог (псевдоним-перевертыш настоящей фамилии — Горелик) предложил прийти после рабочего дня.
Горелик сказал отцу:
— В Харьков не возвращайся, даже не заезжай домой, затеряйся в каком-нибудь маленьком городке и начинай жить сначала. Не мельтешись. Не добивайся восстановления. Сейчас в связи с делом Кирова пойдет большая волна. Многих она накроет.
— А как же ты?
— Я останусь до конца, буду стараться помогать людям. Человек, спасший отца, вскоре погиб.
Я, сестра и мать остались одни. Отец уехал, но не в маленький городок, где он был бы как на ладони, а в Москву. Он сменил профессию философа на профессию юриста — благо было второе образование — и начал с нуля. Однако жизнь выталкивала его наверх, и скоро он был уже заместителем главного арбитра в Московском областном Госарбитраже. Осенью 36-го мы переехали к нему. Не зная за собой никакой вины, отец жил в страхе. По настоянию матери он ради безопасности семьи сжег остававшиеся у него авторские экземпляры двух его книг по философии, изданных еще в прежней, харьковской жизни. Многое из судьбы отца я узнал лишь после XX съезда: отец берег мое сознание, боясь ввергнуть меня в катастрофический конфликт с официальной точкой зрения.