Сталин
Шрифт:
Поэтому «немецкий Октябрь» будет непонятен без обращения к позиции германского руководства, которое в ту пору могло принимать ответственные решения. Это прежде всего руководитель рейхсвера Ганс фон Сект. После введения в Рур французской армии, оснащенной танками и тяжелой артиллерией, немецкое сопротивление в основном держалось на военных. Был разработан план вооруженного ответа, который были намерены осуществить известный промышленник Фриц Тиссен и генерал фон Уолтер, опираясь на добровольческие отряды. Это означало ни более ни менее как войну с Францией, Польшей и Чехословакией. А к такой войне вермахт не был готов.
Впрочем, и капитулировать немцы не хотели. Зондируя политическую почву, Сект стал выяснять, на какие силы он может опереться. Он встречался с Людендорфом и даже с Гитлером. Людендорф был согласен в случае войны стать Верховным главнокомандующим. Одиннадцатого марта Сект имел разговор с Гитлером и вынес сильное впечатление от встречи, хотя претензия Гитлера на руководство националистическим движением вызвала у него настороженность. Но как бы там ни было, контакт руководителя армии и будущего фюрера в 1923 году, за десять лет до прихода нацистов к власти, свидетельствует о глубинных переменах в настроении германской военной элиты. Гитлер заверил Секта, что если начнется боевое столкновение с французами, поможет отрядами CA (военизированные формирования «Sturmabteilungen»).
В Германии атмосфера была насыщена предчувствием военного переворота. Однако появление в должности канцлера лидера Народной партии Густава Штреземана и его курс на урегулирование проблем с Францией мирным путем остановили сползание к заговору. В итоге ситуация изменилась. 8 ноября Гитлер в Мюнхене, столице Баварии, пронизанной сепаратистскими настроениями, заявил об установлении национал-социалистической диктатуры. Людендорф принял из его рук командование национальной армией, Мюнхенская офицерская пехотная школа взбунтовалась и заявила о переходе на сторону Гитлера.
Однако к ночи 8 ноября президент и канцлер передали всю полноту власти Секту. Тот отдал соответствующие команды, коммунистическая и национал-социалистическая партии были запрещены. Путч был подавлен.
Но вот что необходимо выделить особо. Сект признался своему адъютанту, что если бы молодые офицеры, участвовавшие в мятеже и уволенные им из армии, остались в стороне, «он бы потерял веру в будущее» 128. Другими словами, генерал осознавал необходимость национального сопротивления. Более того, военные продолжали выступать за союз Германии с Советской Россией, а демократы и социалисты — за союз с Западом. Внутригерманский раскол был очевиден.
Прежний «восточный» курс сменился поиском соглашения с Францией. Несмотря на то, что руководство рейхсвера возражало, правительство дало директиву посольству в Москве свернуть военно-политические переговоры и ограничиться только экономическими вопросами.
«Троянский конь войны» затрещал.
Но угроза антантовской интервенции не исчезла. Наоборот, ГПУ сообщало, что она усиливается.
Поэтому советский курс на поддержку германской революции, приобретя новое оборонное содержание, был продолжен. Планировалось, что союзником коммунистов станут патриотически настроенные мелкобуржуазные слои, интересы которых наиболее радикально выражали национал-социалисты Адольфа Гитлера. (Тогда невозможно было предвидеть эволюцию национал-социализма.) В 1923 году казалось, что диаметрально противоположные национализм и интернационализм смогут объединиться в общей борьбе с «мировым капиталом».
Немцы, однако, пошли по третьему, социал-демократическому пути и избежали потрясений. «Экспорт революции» закончился плачевно.
Произошло то, чего опасался Радек: германский пролетариат не поднял восстания. Только в Гамбурге рабочие сражались на баррикадах.
О военной атмосфере той поры можно найти характерные зарисовки в дневнике Михаила Булгакова.
«18 октября. Четверг. Ночь.
Теперь нет уже никаких сомнений в том, что мы стоим накануне грандиозных и, по всей вероятности, тяжких событий. В воздухе висит слово «война». Второй день, как по Москве расклеен приказ о призыве молодых годов (последний 1898 г.). Речь идет о так называемом „территориальном сборе“. Дело временное, носит характер учебный, тем не менее вызывает вполне понятные слухи, опасения, тревогу…
События же вот в чем. Не только в Германии, но уже и в Польше происходят волнения. В Германии Бавария является центром фашизма, Саксония — коммунизма. О, конечно, не может быть и речи о том, чтобы это был коммунизм нашего типа, тем не менее в саксонском правительстве три министракоммуниста — Геккерт, Брандлер и Бетхер. Заголовки в „Известиях“ — „Кровавые столкновения“ и т. д. Марка упала невероятно. Несколько дней назад доллар стоил уже несколько миллиардов марок! Сегодня нет телеграммы о марке — вероятно, она стоит несколько выше.
В Польше, по сообщению „Известий“, забастовка горнорабочих, вспыхнувшая в Домбровском районе и распространившаяся на всю (?) страну. Террор против рабочих организаций и т. д.
Возможно, что мир, действительно, накануне генеральной схватки между коммунизмом и фашизмом.
Если развернутся события, первое, что произойдет, это война большевиков с Польшей» 129.
Одновременно с попыткой начать революцию в Германии в Польше, в Кракове, вспыхнуло восстание рабочих. В уличном бою они разбили уланский полк и разоружили весь краковский гарнизон, захватив несколько десятков тысяч винтовок, пушки и пулеметы. Польша была на грани гражданской войны. Но всеобщему восстанию помешала забастовка железнодорожников. В результате Краков ограничился только экономическими требованиями, восстание стихло.
В сентябре 1923 года в Болгарии тоже произошло так называемое «Сентябрьское восстание». Оно тоже закончилось неудачей. Причем в его подавлении активно участвовали эмигрантские белогвардейские части.
В целом это было катастрофическое поражение Коминтерна. Оно подводило черту под эпохой мирового пожара и имело далеко идущие последствия. Европа устояла.
Показательно, что Троцкий, не веривший в военную силу немецких коммунистов, выступал за использование Красной армии в Германии и, когда этого не случилось, говорил, что «сдрейфили», не хватило смелости повести красную кавалерию на прорыв.
На самом же деле, несмотря на августовское решение Политбюро о военной поддержке германских коммунистов, было очевидно, что кто-то очень влиятельный воспрепятствовал этому. Но кто? Ни Зиновьев, ни Троцкий. По-видимому, именно Сталин был инициатором неприменения военной силы. Если бы он считал по-другому, то его веса оказалось бы достаточно, чтобы советские корпуса и бригады перешли границу Польши и вошли в Восточную Пруссию.
Что могло повлиять на него? Причина, кроме перемен в правительственной политике Германии, кроется в опасении неконтролируемых действий военных.