Чтение онлайн

— Взгляни на это! — воскликнула она, подзывая меня подойти поближе.

Это был тот самый компас, на который она смотрела в первый день моего прихода. Стрелка, еле различимая сквозь матовое, сильно поцарапанное стекло, энергично двигалась взад и вперёд, как бы одушевляемая какой-то невидимой силой, исходящей от Октавио Канту.

Мерседес Перальта использовала компас, как диагностический прибор только тогда, когда считала, что человек страдает скорее от душевного недуга, чем от естественной болезни. До сих пор я не могла определить, каким критерием пользуется она для различения этих двух видов болезней. По её словам, душевный недуг мог проявить себя в форме ряда неудач или холода во всём теле, который в зависимости от обстоятельств мог определяться и как естественное заболевание.

Ожидая найти какое-то механическое приспособление, активизирующее стрелку, я на всякий случай изучила компас. И поскольку там ничего подобного не оказалось, я приняла её объяснение за бесспорную истину: когда человек уравновешен, т. е. когда тело, ум и душа находятся в гармонии, стрелка не двигается вообще. Доказывая своё мнение, она поочерёдно ложила компас напротив себя, Канделярии и меня. К моему великому изумлению стрелка двигалась только тогда, когда компас был положен передо мной.

Октавио Канту, вытянув свою шею, близоруко щурился на инструмент.

— Я болен? — тихо спросил он, взглянув на донью Мерседес.

— Это твоя душа, — прошептала она, — твоя душа в великом смятении.

Она положила компас в стеклянный буфет, затем встала рядом со стариком и опустила обе руки ему на голову. Она оставалась в таком положении довольно долго, затем быстрыми, уверенными движениями провела пальцами по его плечам и рукам, быстро встала напротив него, её руки счищали что-то вниз с его груди, ног, ступней. Она читала молитву, которая частично была церковным напевом, а частично заклинанием. По её словам, любой хороший целитель знает, что католицизм и спиритуализм дополняют друг друга. Она поочерёдно массировала его спину и грудь в течение получаса.

Давая минутный отдых уставшим рукам, она периодически встряхивала их энергично позади его спины. Она называла это сбрасыванием накопленной отрицательной энергии.

Отмечая конец первой части своего лечения, она топнула три раза о пол правой ногой. Октавио Канту непроизвольно вздрогнул. Она держала его голову сзади, сдавливая ладонями его виски, пока его дыхание не стало медленным и трудным. Бормоча молитву, она двинулась к алтарю, зажгла свечу, а затем и сигару, которую начала курить быстрыми ритмичными затяжками.

— Я должен рассказать это сейчас, — сказал старик, нарушая дымное безмолвие.

Напуганная его голосом, она начала кашлять до тех пор, пока слёзы не покатились по её щекам. Я забеспокоилась — не подавилась ли она дымом.

Октавио Канту, не обращая внимания на её кашель, продолжал говорить: — Я рассказывал тебе уже много раз, что трезвый я или пьяный, мне снится один и тот же сон. Я нахожусь в своей лачуге. Она пустая. Я чувствую сквозняк и вижу тени, снующие повсюду. Но при этом нет более собак, лающих на пустоту и на тени. Я просыпаюсь от ужасного давления, словно кто-то уселся на мою грудь; а когда я открываю глаза, я вижу жёлтые зрачки собаки. Они открываются всё шире и шире, пока не поглощают меня…

Его голос угас. Задохнувшись, он блуждал взглядом по комнате.

Казалось, что ему не совсем понятно, где он находится.

Мерседес Перальта бросила окурок на пол. Схватив сзади его стул, она быстро крутнула его так, что он оказался лицом к алтарю. Медленными гипнотическими движениями она начала массировать область вокруг его глаз.

Я, должно быть, задремала, так как обнаружила себя в одиночестве в пустой комнате. Я быстро огляделась. Свеча на алтаре почти сгорела. Вправо надо мной в углу, ближе к потолку, сидел мотылёк величиной с небольшую птицу. У него были большие чёрные круги на крыльях, они пристально смотрели на меня любопытным взором.

Внезапный шорох заставил меня обернуться. У алтаря на своём стуле сидела Мерседес Перальта. Я приглушённо вскрикнула. Её не было здесь минутой раньше, я могла присягнуть в этом.

— Я не знала, что ты здесь, — сказала я, — посмотри на этого большого мотылька над моей головой.

Я поискала глазами насекомое, но оно улетело.

В том, как она смотрела на меня, было нечто такое, что заставило меня содрогнуться.

— Я устала сидеть и заснула, — объяснила я, — и даже не узнала, что было с Октавио Канту.

— Он иногда приходит повидаться со мной, — сказала она, — я нужна ему, как спиритуалист и лекарь. Я облегчаю бремя, взваленное на его душу.

— Она повернулась к алтарю и зажгла три свечи. В мерцающем блеске её глаз был цвет крыльев мотылька, — иди-ка ты лучше спать, — предложила она.

Когда я проснулась снова, я быстро оделась и выбежала в тёмный коридор. Вспомнив о скрипучих петлях, я аккуратно открыла дверь в комнату Мерседес Перальты и на цыпочках подошла к гамаку.

— Ты не спишь? — прошептала я, отводя марлю противомоскитной сетки, — ты всё ещё хочешь идти на прогулку?

Её глаза медленно открылись, но она ещё не проснулась и продолжала безмятежно всматриваться вперёд.

— Я пойду, — наконец сказала она хрипло, полностью отбросив сетку.

Прочистив горло и сплюнув в ведро на полу, она как бы наперекор себе прошептала: — я рада, что ты вспомнила о нашей прогулке.

Закрыв глаза и сложив руки, она помолилась деве и святым на небесах, индивидуально поблагодарив каждого из них за руководство в помощи тем людям, которых она лечила, а затем попросила у них прощения.

— Почему ты просишь прощения? — спросила я сразу же, как только она закончила свою длинную молитву.

— Взгляни на линии моих ладоней, — сказала она, положив свои руки мне на колени.

Указательным пальцем я очертила ясно выраженные «у» и «м», которые, казалось, были отштампованы на её руках: «у» — на левой ладони, «м» — на правой.

— «У» означает вида, жизнь. «М» означает муэртэ, смерть, — объяснила она, произнося слова с преднамеренной выразительностью, — я была рождена с силой лечить и причинять вред.