Чтение онлайн

Все, по-видимому, были в большой радости от адмиральского рассудка. Только Лещиков, казалось, не удовлетворился им.

— Ежели адмирал с большим рассудком, то по-настоящему следовало бы Собаку скрозь строй! — сказал Лещиков.

Это замечание вызвало веселый сочувственный смех.

— Как полагаешь, Петрович? Не вышло такого закон-положения? — прибавил Лещиков.

— То-то не вышло! — засмеялся баталер.

— Довольно-таки жалко, что не вышло! А в здешней стороне есть такой закон-положение?

— Скрозь строя нет…

— И у мериканцев, значит, нет строгости для начальства? — допрашивал Лещиков.

— Очень даже строго… Ежели ты здесь хоть начальник да начхал на закон, не похвалят… Отдадут под суд и в тюрьму… А то и повесят!.. Одно благоухание! — прибавил Петрович, придавая любимому своему слову положительный смысл.

— Это правильно… Ловко с “собаками”! Небось не смеют, идолы!.. А наши-то, которые шкуры снимают, ничего не боятся! — проговорил Лещиков.

— Вот новые права дадут — побоятся… Скоро шабаш порке! — сказал баталер. — Приедет адмирал, выйдет объявка! А уж Собаку беспременно уберут.

— Еще когда уберут, а он задаст сегодня благоухание! — не без злорадства бросил Никишка.

С этими словами он захихикал и вышел из круга курильщиков.

Капитанский вельбот пристал к берегу во втором часу.

Вахтенный мичман Загорский встретил капитана у входа на палубу в официально-почтительной позе, приложив руку к козырьку белой фуражки, и юное жизнерадостное лицо мичмана слегка улыбалось.

Капитан остановил на нем тяжелый холодный взгляд и в то же мгновение почувствовал злобу к мичману именно за то, что он улыбался. Капитану казалось, что мичман радуется оттого, что капитан “оскандалился”, потерпев полную неудачу на берегу.

И он резко кинул:

— Брам-штаг не вытянут. Полюбуйтесь!

Загорский тогда догадался, откуда “разнос”, и взглянул на озлобленное худое лицо капитана.

“Опрохвостился, опрохвостился, опрохвостился!” — говорили, казалось, веселые, улыбающиеся глаза мичмана.

Лицо капитана позеленело.

Он отвел глаза и быстро прошел, ни на кого не глядя, в свою каюту.

— Видно, не выгорело. Не запорет Трофимова! — шепнул мичман, обращаясь к старшему штурману.

— Еще бы. Мы ведь в Америке!..

Через пять минут Никишка, только что подавший капитану форменное платье, вбежал в кают-компанию и доложил старшему офицеру:

— Капитан просят, ваше благородие!

Никишка вернулся из кают-компании и сказал:

— Сей секунд придут, вашескобродие!

С этими словами Никишка скрылся в своей крохотной каютке за дверью капитанской каюты и стал обшаривать карманы штанов и жилетки статского платья. Он с большею свободой, чем обыкновенно, выбирал мелкие деньги и прятал их в карман своих штанов.

“Теперь хоть всю мелочь обирай!” — весело думал Никишка, хорошо знавший, что забывчивость Собаки прямо пропорциональна его гневному настроению.

Однако Никишка деликатно отложил две десятицентные монетки и принес их в капитанскую каюту.

— В штанах, вашескобродие! — доложил он и положил две монетки на стол.

— Вон! — крикнул капитан.

И, когда Никишка исчез, капитан, обращаясь к Ивану Ивановичу, присевшему на кресло, заговорил:

— Нечего сказать, хорош русский консул. Никакого содействия. Скотина этакая!

И в бессильной злости продолжал:

— Я напишу управляющему министерством. Я буду жаловаться на консула. Так нельзя… Я к нему приезжаю, объясняю, а он еще смеется… Отказался даже съездить к губернатору. Говорит: бесполезно. И это консул!.. Ну и страна тоже подлейшая. Укрывают беглых. Но, если они не желают вернуть мне беглого, я сам распоряжусь…

— Как, Петр Александрович? — осторожно спросил старший офицер.

— А так, как должен поступить русский капитан… Надо схватить Трофимова и привезти на корвет. Этот мерзавец, наверно, придет на пристань, чтобы подговаривать других.

— Как бы чего не вышло, Петр Александрович! — заметил Иван Иванович.

— А что может выйти? Разве я не могу взять своего матроса?

— Он в чужом государстве, Петр Александрович.

— А наплевать мне. Он мой матрос! — упрямо говорил капитан, очевидно имевший довольно смутные понятия о международном праве.

Старший офицер дипломатически молчал.

— И я попрошу вас, — продолжал капитан, — объявить унтер-офицерам, что если они доставят на корвет беглеца, получат награду.

Это приказание покоробило старшего офицера.

Иван Иванович считал капитана слишком крутым, убежденным поклонником жестоких мер и притом неумным человеком, который не понимал новых веяний шестидесятых годов и во флоте.

Но, вышколенный строгой морской дисциплиной и рассчитывавший на скорое командирство, Иван Иванович не смел и подумать о неисполнении приказания капитана, как оно ни безнравственно, и ответил:

— Слушаю-с, Петр Александрович!

Однако все-таки после паузы прибавил:

— Боюсь только, Петр Александрович, что унтер-офицеры не исполнят приказания.

Капитан угрюмо молчал. Казалось, он и сам мало на это надеялся.

— Вы думаете? — спросил он.

— Почти уверен.

— Кто поедет с первой вахтой на берег?

— Мичман Неверин.

— Пошлите его ко мне… И все-таки отдайте мое приказание!

— Есть! — проговорил старший офицер официально-недовольным тоном.

Через минуту явился мичман Неверин.

Когда капитан приказал ему схватить Трофимова, если он будет на пристани, мичман вспыхнул и, негодующий, ответил, что не может исполнить такого приказания.